На капроновой дерюге узлов, в которых лежат прянности и орешки, написано UNRRA. Помощь угнетенным и оккупированным.
Вернулись на Крестный Путь. Возле ларька, толкающего открытки, порнографической видимости иконки, фотопленки и соки-воды, стояли табуретки, похожие на Абу-Шукрановские, но поновее. Я взял бутылочки «Севен-Ап» — со дна холодильного сундука, в зеленом тумане.
Верста притянула к себе глоточек, — я видел, как прошел он по соломинке, — и возрадовалась:
— Почти как ситро!
— Потому и взял… А ты — присядь, в ногах правды нет.
— Но правды нет и выше.
— Остроумная женщина Верста.
— Гнусный идиот Витя.
Группа интеллигентных пилигримов шла по направлению к Гефсиманскому Саду — глядеть с терраски на как бы бетонные рассевшиеся дерева, отделенные от ухоженных травяных грядок.
За ними шел турист с женою, турист малого роста, в полубелом, прикрытый вариантом канотье. Рядом шла его высокая жена — лет на пятнадцать моложе. Вдруг турист стал красно-сливовым, качнулся и вырвало его прямо под ноги высокой молодой жене. Усадила туриста жена на табуретку в четверти метра от нас с Верстою, сняла с него канотье и скорострельную камеру «Кодак», сдернула с собственной шеи косынку, подхватила протянутую ей бутылку с содовой — и оттерла мужу плешину. Зашептала, закопошилась — и муж отошел, тронул ей руки.
— Возраст, — сказал нивесть откуда взятый человек с жестяным ковшом. — Сегодня очень жарко.
В ковше была вода, ее же плеснул человек на блевотиный участок — замыл, чтобы никто не отвращался.
— Тебе не противно? — спросила Верста.
— Нет. А если б мне так пришлось — ты бы меня вызволять стала? Медицинская сестра в беленькой косыночке…
— Ты у меня, наверно, сто раз валялся в обнимку с унитазом.
— Я тебя, вроде, о чем-то спросил.
— Не знаю. Я теряюсь. У Леньки (беглый муж) песок в мочевом пузыре. Его схватило, так я к соседям побежала…
Символически говоря, турист с женою — были я Верста через неопределенное количество лет. Параллель настолько красивая, что и сблевать не грешно. Блевать — не грешно; Иисус, волоча непропорционально сколоченные доски по Крестному Пути, — блевал. И в тех местах, где пала его пена, построены Спасы-на-Блевотине. Дали Ему уксусу, смешанного с желчью и, отведав, не хотел пить…
То есть блевал, вися на поперечине, а кто-то, пошутив, пытался запихнуть жижу в Него обратно. На Голгофе не блевать! Верста погладила меня по голове.
— Коня на скаку остановит, — и булькнула «Севен-апом», — коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Идеальный для вас, подонков, вариант.
— Предполагается, что я заширялся — и поджег избу, а коня забыл привязать? Конь может скакать сколько ему влезет, а изба — хуй же с ней, Верста, пусть горит… Нечего тебе в горяшую избу заходить.
— Заговорил!
— Верста, — и я рывком обрушил ее на себя, завязил в коленях, — Верста, выходи за меня замуж.
Верста рванулась, но я придержал ее покрепче. Она отпихивалась каблуками, открываясь до трусиков — сильнее, сильнее.
Привлечь внимание на Крестном Пути — трудно. Но мы привлекли. Даже юная арабомать в тончайшем сиреневом летнике и белой шелковой косыночке, арабомать, везущая тихого дуренка в коляске, — пригляделась к нашему поведению.
— Я не хочу, — сказала Верста. И я отпустил ее.
— Выходи за меня замуж.
Верста изо всех сил ломанула мне мизинец. А того не знала — не сказал ей, что ощущеньица болевые у меня понижены со дня Анечкиной смерти. Ломай, ломай.
— Или возьми меня в мужья. Мы будем самые красивые, самые веселые, самые счастливые… Одно дело, вообще-то, уже сделано — мы и так самые красивые. Осталась малость: самые веселые, самые счастливые.
— У тебя в доме кладбищем пахнет.
— Приди и убери… Приди, сука, и убери!!
— Заговорил…
— Прости, есть одна тонкость… Я ж тонкий. Ты вообще не хочешь замуж или ты за меня не хочешь…
— За тебя не хочу.
— Я ебал в душу твою правду.
— Еби свою — дешевле обойдется.
— Что будет?
— С кем?
— К примеру, с нами.
— Проводишь меня на Центральную Станцию. Причем займешь мне бабки на дорогу…
— Займешь…
— …а ты сядешь на свой автобус и поедешь домой.
— На кладбище. Что ж ты так быстро собралась? На работу опаздываешь?
— Я сегодня работаю с пяти.
— И до?..
— До девяти.
— Где существует такой своеобразный рабочий день?
— В…тряпочном магазине.
— Ну-ну. Эксклузивно живешь.
— А ты где сейчас?
— Сторожу религиозную больницу. Пилю санитарок. Сестры не дают.
— Пойдем, Витька — такая я, не расстраивайся.
— Не буду. Телефон у тебя в магазине есть?
— У нас к телефону не зовут.
— Хорошо. Теперь — простыми словами. Болт мой — в твоем распоряжении. Предлагаю в качестве бесплатного приложения руку и сердце.
— Руку — чтобы за сиськи меня щипать, когда я у тебя сосу, а сердце — чтобы читать мне любимые стихотворения.
— Люблю тебя.
— И жить без меня не можешь?
— Могу — но не хочу. А жить я могу безо всего, ты же знаешь.
— Шантаж?
— Да. Боюсь умереть.
…Говорить — говорим, а движемся. Нечувствительно добрели до улицы Саладдина. У кабака «Боб» выпили по шербету из стеклянного бочонка, перегруженного льдом. Вверх, вверх — по Яффской дороге, мимо муниципалитета. Еще вверх, вверх — возможно, вниз? — по хамсину сухостойному — до улицы имени неизвестного мне Лунца. Не имеется ли ввиду Ответственный-за-Главпсихухи КГБ Даниил Романович Лунц? Не имеется. Улица так давно зовется, а Даниил Романович еще заявления на выезд не подал.
Географическая идиотка Верста умела уезжать только с Центральных Станций. А существуют и другие пути — вот хоть бы отсюда, с Лунцевой улицы.
Восьмиместный, — считая водителя, — «Мерседес» готов к отъезду. Привилегированное место на облучке, я — шибанув дверцею по предплечью законного претендента, — застолбил для Версты: чтобы никто ее с боков не зажимал, не обкуривал, чтобы ноги ей было — куда протянуть.
…
Сгустись, Анечка, над Верстовой постелью — и скажи…
Другой вариант: делегация. Представительная делегация тех, кто любил меня, кому я жизнь надрезал и себя привил. Делегация протягивает к Версте руки с разномастным маникюром; мужьишки с потрошней ждут за воротами; делегация всех времен и народов. Одеты — анахронически.
— Люби его, люби его. Пусть наши слезки ему не отливаются…
Салон интимного массажа «Суламифь» принимает посланниц из далекой-заснеженной-загадочной…
— Любите Витю — и зачтется вам!
Предавай меня, свет мой, близнец мой, сон мой детский.
Учил когда-то сумасшедший человек, как надо женщин привораживать: делается восьмигранник из чистой меди; на каждой грани имя твое начертать арамейскими буквами. Произнесть некоторые слова… Но — не помню, разучился. Да и человек тот — вены себе осколками собственных окуляров перерезал, когда волочили человека — в ментовку.
14
Уровень Арнон принимал сам. Всех остальных принимали то Бен-Хорин, то Шахар. Уровень — производство двух враждебных учреждений. Враждуем, но уважаем. Берет враждебное учреждение ведерко желтозеленой глины — и лепит уровень. Создает. Продержит сколько нужно, чтобы подсохло, — и отсылает к нам. А мы оживляем.
Московские сведения дополнены и скорректированы — дабы оживить, кого следует и как следует.
…один дурак предложил фиксировать количество подписей под открытыми письмами: сколько у кого. Разве важно — сколько?! А если письмо бессмысленно резкое, позволяющее начать репрессии за клевету на их Строй?! Люди, занятые основным — Борьбой-за-Выезд — такое письмо не подпишут. Мы не должны рваться в советскую тюрьму, мы должны рваться из советской тюрьмы — по-русски звучит не так, чтобы гладко, но эту фразу Арнон повторял на всех мыслимых совещаниях, на всех мыслимых языках…