— Бетти, ты не возражаешь, если поднимешься к тете Сильвии одна? Мне надо тут кое с кем из квартиры наверху переброситься парой слов. Скорее всего я освобожусь до того, как закончится собрание.
— Не возражаю, — сказала Бетти. — Ты знаешь, я просто вижу, как ты отдаляешься от меня, когда ты влезаешь в шкуру полицейского, на то и другое тебя не хватает.
Они расстались около лифта. Мудроу подождал, пока Бетти исчезнет из поля зрения, а затем нажал кнопку. Пока лифт со скрипом медленно поднимался на четвертый этаж, Мудроу думал о Бетти Халука. В его жизни было много женщин разных профессий, но все они стояли на социальной лестнице выше него и обычно к нему относились снисходительно. Иногда ходили на цыпочках вокруг его чувств, как наркоманы, жаждущие вскрыть маленький, величиной с десятицентовую монету пакетик героина. Никогда не было и намека на постоянную связь между ними. Бетти разговаривала с ним так, будто они — коллеги-фараоны.
Дверь лифта, после того как Мудроу сильно шарахнул по ней, открылась на четвертом этаже, и он прошел по коридору к квартире Пэта Шимана, по привычке бросив взгляд на лестницу между лифтом и квартирой. Он тихо постучал в дверь и опять же по привычке задержал дыхание, прислушиваясь.
Скоро он услышал быстрый топот ног через всю квартиру, за которым последовал скрип открывающихся замков. Мудроу знал, это не Пэт. Тот ходил гораздо медленнее. Хотя Стенли и не был этим обеспокоен, но все же расстегнул пальто, облегчая себе доступ к видавшему виды пистолету 38-го калибра слева за поясом.
Дверь открыла чернокожая женщина.
— Мне нужен Пэт Шиман, — сказал Мудроу. Он попытался встретиться с женщиной глазами, но ему это не удалось.
— Пэта еще нет дома, — заявила она. — Он сегодня задерживается на работе.
— А когда он будет?
— Надеюсь, скоро.
— Вы медсестра, которая помогает заботиться о Персио, правда?
— Так и есть. — Она стояла в дверном проеме, и ее широкое тело закрывало от Мудроу внутреннюю часть квартиры.
— Спросите Персио, не возражает ли он против беседы с сержантом Мудроу. — Он специально назвал свой бывший чин, ожидая, что она отступит на шаг и он сможет увидеть Луи Персио.
Как только дверь открылась достаточно широко, чтобы Мудроу смог войти, не протискиваясь мимо медсестры, он спросил:
— Как ты себя чувствуешь, Персио? Сегодня вечером ты выглядишь намного лучше.
Луи Персио сидел в кресле и смотрел новости по телевизору «Сони» отнюдь не последней модели. На самом деле он чувствовал себя лучше, чем во время первого посещения Мудроу. Огромные дозы антибиотиков сбили температуру, потеснили микробов в гортани и легких. И в первый раз за последние несколько месяцев он почувствовал, что голова его способна ясно соображать.
— Это временное улучшение. — Персио широко улыбнулся. — Позволь представить тебе Марлу Паркер — моего ангела милосердия. Марла — это Мудроу. Но он уже больше не сержант, так как вышел на пенсию. Сейчас только притворяется, как, впрочем, и все мы.
— Рад видеть вас, — немедленно ответил Мудроу, протягивая руку.
Разгневанная тем, что ее обманули, Марла не протянула руки.
— Я буду в спальне, — сказала она Персио.
— У меня проблемы, — заявил Луи, как только за медсестрой закрылась дверь спальни. — Понятия не имею, по какой причине, но владелец дома, кто бы он ни был, считает, что я не подходящий для него квартирант. Эта сволочь прислала мне уведомление о выселении. Можешь себе представить, что будет, если я появлюсь в суде? Мне же нужен косметолог, чтобы наложить макияж.
— Но ведь они должны указать причину своего требования, — удивился Мудроу.
— Какая разница!
— Ты хочешь, чтобы я помог тебе?
— Да. Это нужно Пэту.
— Если ты хочешь помощи, не пудри мне мозги, а просто скажи, что написано в той бумаге.
Персио выпрямился в кресле, от усилий на его лбу выступил пот. Когда Луи повернулся к Мудроу, лицо его было очень серьезным, несмотря на улыбку, притаившуюся в уголках губ.
— Там много чего говорится. Там говорится, что я не содержу квартиру в порядке, вовремя не вношу квартплату, что я аморальный тип и состою в незаконном союзе с другим аморальным типом, моя болезнь опасна для других жильцов, что я — гомосек, которого не должны и не будут терпеть около себя порядочные люди.
— Это не уведомление, — заметил Мудроу, — это целый трактат, черт возьми. А сколько в нем правды? — Мудроу в конце концов все-таки расплылся в улыбке.