Бленкс пожал плечами.
— Если ты думаешь, что это бред сумасшедшего, то, пожалуйста, никто не запрещает. Но ты ни черта не знаешь о полицейских! Для тебя полицейские — это люди, которых ты спрашиваешь, как пройти куда-нибудь. А я говорю тебе, есть такие свиньи, которые занимаются чужим дерьмом как своим личным делом. В тюряге я встречал парней, их взяли через два года после того, как они что-нибудь напороли, просто потому, что какой-то фараон не хотел сдаваться.
— А что, если я проголосую против? Я же твой партнер. — Марек удивился спокойствию собственного голоса.
— Он уже не жилец, Марек. — Бленкс даже не поднял глаз. — Знаешь, есть еще кое-что, о чем ты мне не сказал. Ты не сказал мне о пустых квартирах. Ты не сказал мне, что мы не имеем права иметь более десяти процентов пустующего жилья, если хотим продать дом. Иногда мне кажется, ты вообще ни черта не сообщаешь о том, что происходит!
— Но это не имеет значения, — взорвался Марек. — Эти квартиры должны быть не заняты минимум год до того, как их будут считать официально пустыми. К тому же я знаю около дюжины брокеров, специализирующихся на том, чтобы найти покупателей на пустую площадь. Если же мы сделаем в них ремонт, то вообще сможем добиться исключения из этого правила. — Он остановился, чтобы перевести дыхание. — Постарайся понять, что я тебе говорю, Мартин. Если мы не остановимся на месяц или около того, вся сделка пойдет к чертям собачьим. Полицейские рыскают вокруг нас. Я сумею найти общий язык с бюрократами из агентства по недвижимости. Я даю им деньги, а они смотрят в другую сторону! Но все это только в том случае, если я не представляю собой всем известную личность. В противном случае добраться до моей задницы захочет каждый судья, каждый инспектор, каждый полицейский, каждый репортер. Ты что, хочешь на днях увидеть заголовок в газетах: «Кто такая „Болт Реалти“?»
Бленкс выглядел немного удивленным и даже слегка раздосадованным.
— Не думай об этом, Марек. Два-три дня — самое большое. И с Мудроу будет все решено. А все потому, что ты был действительно прав, когда сказал, что это дело — мой настоящий шанс и я должен ухватиться за него. Ты был прав на сто процентов, Марек! Может, ты думаешь, я не знаю последствий моего шага? Я знаю об этом, ты, сосунок. Но это мой единственный шанс, и я не собираюсь его упускать.
Глава 24
Двадцатое апреля
Это было ласковое теплое утро пятницы. Такой весенний день сразу отбивает охоту работать. Ярко-желтые первоцветы появляются вдоль больших дорог и манят на лоно природы жителей пригорода, медленно тянущихся в машинах по шоссе, напоминая о молодой любви и забытых обещаниях самим себе. Они напоминают, что надо жить по-другому, что есть мечты, раздавленные жестокой городской жизнью не менее безжалостно, чем Сильвия Кауфман, погубленная жадностью Марека Ножовски и Мартина Бленкса.
Бетти Халука, возвращавшаяся со Стенли Мудроу из полиции, думала о своей тете, глядя на это ежегодное весеннее чудо. Желтые цветы росли в таком огромном количестве, что казалось, художник со злой иронией решил намалевать полосу ярко-желтого цвета на фоне грязи и мусора. Внезапное появление первоцветов (они будут совершенно забыты после того, как первый же день палящего лета повиснет над Нью-Йорком) всякий раз было сюрпризом даже для старожилов, которые ездили одними и теми же дорогами по десять лет. Эдакий сюрприз-вторжение — молчаливый и не всегда приятный.
— Как они называются — эти желтые цветы? — спросила Бетти. — Помню, слово начинается на букву «п», но никогда не могла запомнить его.
Мудроу пошевелился.
— Я думал о том же самом. Смешно, но мне никогда раньше не приходилось их замечать. Как бы ни назывались эти цветы, здесь их ужасно много. Ты думаешь, их кто-нибудь посадил?
— Не знаю. — Бетти подождала, пока гигантский реактивный самолет «Пан-Америкэн» не пересек автостраду в ста футах над ними. Казалось, весь мир сотрясался от шума, который он производил. — Первый зацвет? — предположила она после того, как самолет благополучно спустился на полосу аэродрома в четверти мили к востоку. — Черт, никогда не могла произнести этого названия!
Прозвонил будильник, но Реббит Коан не хотел вставать. Он не хотел идти в душ, одеваться. Он никогда не вставал в восемь утра с тех пор, как вернулся со службы в восемьдесят шестом году. И уже тем более теперь, начав заниматься кокаиновым бизнесом вместе со своими двумя братьями Беном и Миком.
Братья Коан собирались сделать решительный шаг навстречу своему экономическому благосостоянию, чтобы приблизиться к «ягуарам» и «порше», к собственным домам на северном берегу Лонг-Айленд-Саунда.