Бленкс выглядел немного удивленным и даже слегка раздосадованным.
— Не думай об этом, Марек. Два-три дня — самое большое. И с Мудроу будет все решено. А все потому, что ты был действительно прав, когда сказал, что это дело — мой настоящий шанс и я должен ухватиться за него. Ты был прав на сто процентов, Марек! Может, ты думаешь, я не знаю последствий моего шага? Я знаю об этом, ты, сосунок. Но это мой единственный шанс, и я не собираюсь его упускать.
Глава 24
Двадцатое апреля
Это было ласковое теплое утро пятницы. Такой весенний день сразу отбивает охоту работать. Ярко-желтые первоцветы появляются вдоль больших дорог и манят на лоно природы жителей пригорода, медленно тянущихся в машинах по шоссе, напоминая о молодой любви и забытых обещаниях самим себе. Они напоминают, что надо жить по-другому, что есть мечты, раздавленные жестокой городской жизнью не менее безжалостно, чем Сильвия Кауфман, погубленная жадностью Марека Ножовски и Мартина Бленкса.
Бетти Халука, возвращавшаяся со Стенли Мудроу из полиции, думала о своей тете, глядя на это ежегодное весеннее чудо. Желтые цветы росли в таком огромном количестве, что казалось, художник со злой иронией решил намалевать полосу ярко-желтого цвета на фоне грязи и мусора. Внезапное появление первоцветов (они будут совершенно забыты после того, как первый же день палящего лета повиснет над Нью-Йорком) всякий раз было сюрпризом даже для старожилов, которые ездили одними и теми же дорогами по десять лет. Эдакий сюрприз-вторжение — молчаливый и не всегда приятный.
— Как они называются — эти желтые цветы? — спросила Бетти. — Помню, слово начинается на букву «п», но никогда не могла запомнить его.
Мудроу пошевелился.
— Я думал о том же самом. Смешно, но мне никогда раньше не приходилось их замечать. Как бы ни назывались эти цветы, здесь их ужасно много. Ты думаешь, их кто-нибудь посадил?
— Не знаю. — Бетти подождала, пока гигантский реактивный самолет «Пан-Америкэн» не пересек автостраду в ста футах над ними. Казалось, весь мир сотрясался от шума, который он производил. — Первый зацвет? — предположила она после того, как самолет благополучно спустился на полосу аэродрома в четверти мили к востоку. — Черт, никогда не могла произнести этого названия!
Прозвонил будильник, но Реббит Коан не хотел вставать. Он не хотел идти в душ, одеваться. Он никогда не вставал в восемь утра с тех пор, как вернулся со службы в восемьдесят шестом году. И уже тем более теперь, начав заниматься кокаиновым бизнесом вместе со своими двумя братьями Беном и Миком.
Братья Коан собирались сделать решительный шаг навстречу своему экономическому благосостоянию, чтобы приблизиться к «ягуарам» и «порше», к собственным домам на северном берегу Лонг-Айленд-Саунда.
Интересно, что сам Реббит никогда к кокаину не прикасался и даже не испытывал желания его попробовать. Он всего лишь защищал «белую леди», занимаясь вместе с братьями ее транспортировкой. Большие и сильные люди, которые их нанимали, рано или поздно должны были заметить, какие ценные ребята — братья Коан, умные и трудолюбивые, и дать им возможность самим зарабатывать в этом чертовом бизнесе. Ну, а пока они жили от контракта до контракта, случайно сшибая куш то здесь, то там.
— Ну что, наш день пришел, парень? — сказал Реббиту Мик Коан, проходя мимо него. — Готов к работе?
— Пошел к черту, сукин сын, — спокойно ответил Реббит. У Мика был глубокий шрам под правым глазом. Без этого шрама братьев-близнецов было не различить. Разве что по манере держаться. Бен спокойный, можно сказать — флегматичный. Мик всегда агрессивен. Он отдавал приказы, и братья повиновались. Папаша любил только своего маленького Микки, до его появления на свет ему никогда ничего не нравилось, кроме пива «Будвайзер». Бена он терпеть не мог и бил его так же часто и с таким же удовольствием, как свою жену. Но старик не мог натравить друг на друга близнецов, они всегда защищали от него и один другого, и мать, а потом и своего маленького братишку Реббита. Как и следовало ожидать, папаша умер, когда ему перевалило слегка за пятьдесят, отдав на откуп алкоголю сначала печень, а затем сердце. Второй и самой важной целью в жизни братьев стало то, что они называли «искупить грех перед матерью».