Вопрос из разряда риторических — любой военный прекрасно понимал, что будет с многотысячной массой гражданских людей, которая валила на восток, к Борисову, стремясь за Березиной найти спасение. Вся дорога была запружена от края до края, в толчеи двигались автомашины с беженцами и их нехитрым скарбом, к немалому удивлению кое-где в кузовах виднелись даже кадушки с фикусами. Запряженные измотанными лошадьми повозки и телеги, забитые баулами и свертками, на многих дети и уставшие женщины, перемешались с пешими скитальцами, что толкали перед собой тачки и детские коляски. Многие несли на руках детей, нигде не видно разноцветной летней одежды — все в черном и сером, и даже лица такие же, смертельно уставшие, хмурые. И что самое ужасное — масса народа шла молча, слышался только шум моторов, конское ржание, цокот копыт да шарканье обуви. Но люди не издавали звука, только ветерок доносил детский плач. Все это скопище народу именно тут стало «полноводным» от множества «ручейков», что «текли» от Белостока, Гродно и Бреста. Чудовищная масса беженцев из приграничной полосы получила «подпитку» в Лиде, Новогрудке и Барановичах. И страшным по своим размерам «половодьем», людская «река» буквально обрушилась на Минск. И, выплеснув, устремилась за город, подальше от пепелищ сгоревших кварталов белорусской столицы.
На военных люди смотрели с неприкрытой яростью, от таких взглядов можно только поеживаться, в них читалось одно — «что же, вашу мать, защитить нас не можете, мы ведь всей страной горбатились днем и ночью, кормили вас и поили, сами недоедали, вооружили — а вы⁈»
— На зенитных батареях пока еще есть снаряды, можно стрелять по танкам и самолетам. А люди… Бомбежки идут постоянно — на шоссе до Борисова на обочинах сплошь стоят сгоревшие грузовики, да разбитые повозки. Их оттаскивают по сторонам, убитых наскоро хоронят. И весь этот поток пойдет дальше. Нам нужно простоять сутки — а там дороги станут свободными, все кто смог, уже ушли за Березину, это остатки, час-два и дорога опустеет.
Командир 100-й стрелковой дивизии генерал-майор Руссиянов говорил с нарочитым хладнокровием, хотя было видно, что слова Ивану Никитовичу даются с трудом. Пришлось перегораживать этот людской поток броневиками как плотиной, чтобы пропустить на рокадную дорогу выдвигаемые к северу на Острошицкий городок батальоны 331-го стрелкового полка. Дивизия развертывалась на широком фронте, прикрывая северные подходы к Минску, и при этом только сейчас получила обратно свою артиллерию из 44-го корпуса, которую у нее отобрали перед самой войной — дивизионную и полковую, и даже батальонные сорокапятки. Ситуация критическая, никто не ожидал, что немцы настолько быстро появятся у Минска. Бороться с танками нечем, и вчера комдив приказал собрать как можно больше ящиков с бутылками. Отправили машины для сбора стеклотары, на молочный и пивной заводы, привезли, разлили по бутылкам бензин с маслом, получив горючую смесь. Раздали по ротам собранную промасленную ветошь и коробки со спичками, опустошив все магазины, уцелевшие от бомбежек и грабежей. Появилось пусть примитивное, но хоть какое-то оружие, с помощью которого можно было бороться с танками — вчера все попытки атак на захваченный фашистами Острошицкий городок были отбиты.
— Уход войск из Минского укрепрайона не предусмотрен, Иван Никитович, армии приказано держаться в нем до крайности. И ожидать подхода 21-го корпуса генерала Борисова — это две дивизии и 8-я артбригада, 24-я дивизия сейчас сражается на Трабе. А там отойдут части 47-го корпуса от Барановичей, где идут бои. Потом нужно будет дождаться соединений 3-й и 10-й армии, которые направляются на Слоним и Лиду.
Начальник оперативного отдела 13-й армии в глубине души искренне надеялся, что все сказанное им похоже на правду — по крайней мере, так было изложено в шифровках штаба Западного фронта, который сейчас пребывал где-то в районе Могилева. Однако как профессиональный военный, да еще генштабист при этом, Семен Павлович абсолютно не верил этим заверениям. На трофейной германской карте, а два часа тому назад он смотрел подлинник, фотокопии были отправлены в Могилев и Москву ночью самим командиром корпуса, была нанесена совсем иная обстановка, совершенно противоречащая советским оперативным сводкам. Но говорить о том командиру дивизии Иванов не стал, и дело отнюдь не в секретности. Он сам еще только начал делать выводы, и они были страшными.
Произошла грандиозная, причем в прямом смысле слова, по своим размерам и итогам катастрофа. Немцы заняли Волковыск и Слоним, перерезав пути отступления 10-й и 3-й армиям. А значков пехотных дивизий, валом идущих от границы, отмечена прорва — почти два десятка. И это все — «котел» сейчас сдавливают со всех сторон, помочь окруженным войскам невозможно, армии Голубева и Кузнецова обречены. Их штабы на связь практически не выходят, хотя вчера получили приказ немедленно выводить подвижные дивизии из окружения, а пехоте идти днем и ночью, и пройти за двое суток сотню верст, что совершенно нереальные темпы в условиях господства вражеской авиации в воздухе. Где маршал Кулик и заместитель командующего фронтом генерал-лейтенант Болдин неизвестно, но получена из Москвы радиограмма с требованием их отыскать, и вывезти самолетами. Генерал Коробков со своей 4-й армией, вернее ее остатками, отступившими от Бреста, выбит из Слуцкого укрепрайона, отправленные туда подкрепления немцами сметены с дороги на Бобруйск. И сегодня-завтра танки Гудериана выкатятся там к мостам через Березину — а это глубоко в тылу фронта, на его последнем оперативном рубеже. Советских войск там тоже практически нет — одни ошметки, из которых генерал Поветкин пытается сколотить гарнизон.