Неделя до перегона была беспокойной: разделение скота на тех, кого возьмут на рынок, а кого оставят, чтобы сохранить стадо, сбор провизии, наем ковбоев в последнюю минуту. Прежде чем она осознала это, Аннабель уже прощалась со своим мужем. Она изо всех сил пыталась игнорировать болезненное чувство в животе, когда смотрела, как он садится в седло. Этим утром Генри разбудил ее поцелуями, что перешло в их обычный пожар. Он оставил Аннабель задыхающейся, с быстро бьющимся сердцем и неспособной пошевелить ни одной частью своего тела. - Генри, не думаю, что могу двигаться, - она с трудом дышала. – Я чувствую себя… бескостной. У Генри вырвался смешок, но он ничего не сказал, лежа на ней. - Что смешного? - То, что ты сказала, удивило меня. Это было смешно. - То, что я не могу двигаться? - Нет. Что ты бескостная. - Ну, так я себя чувствую. Я не понимаю, что в этом забавного. - Ну, в приличном обществе это не смешно, но в неприличном смешно. - Почему? – Любопытство все еще было одной из главных черт Аннабель. Генри скатился с нее, но по-прежнему обнимал. - Я чувствую, будто пятнаю твою добродетель, когда говорю о подобных вещах. - Хммм. Возможно, я не такая хорошая, как ты думаешь. Генри снова рассмеялся и обнял ее крепче. - Ты лучше, чем хорошая. Аннабель сгримасничала. - Нет, это не так, потому что я все еще хочу узнать, почему быть бескостным в неприличной компании смешно, так что расскажи мне. Генри опять рассмеялся и поцеловал ее в лоб. - В неприличной компании пенис мужчины иногда называют его костью. Так что, когда ты сказала, что чувствуешь себя бескостной, это было прямым результатом того, что я проник своей костью в тебя. Бела ахнула и хихикнула. - Ну, тогда я полностью за подобные действия, если это заставляет меня чувствовать себя так. Он издал еще один изумленный смешок и поцеловал жену шею. - Я хочу, чтобы ты запомнила это чувство на всю следующую неделю так, чтобы не забыла меня. Аннабель выдохнула. - Не думаю, что это возможно. Мне сложно сконцентрироваться на чем-либо кроме тебя, Генри. Ты проник в каждую мою клеточку. Он еще раз ее поцеловал. - Хорошо. Помни меня. Генри скатился с кровати и протянул руку Аннабель. - Пошли, женушка. У нас есть дела, которые нужно сделать. Простонав, Аннабель позволила ему вытащить ее из кровати, подумав о тех вещах, что она должна сделать до его отъезда. - О Боже, мне надо ополоснуться. – Ее, казалось бы, обессиленное тело вдруг наполнилось энергией, и она схватила свою одежду. Девушка зашла за ширму, помылась и оделась. Генри закончил задолго до нее и вскоре вернулся, чтобы принести ей чашку кофе, когда она заправляла их постель. - Кофе? Откуда ты его взял? – с восторгом спросила она. - Коржик уже работает. Он сделал завтрак. - Хорошо, Генри. Мне нужно торопиться. – И с этим она выскочила из спальни, но через две секунды просунула голову в дверной проем и сказала: - Спасибо тебе за кофе, дорогой. Генри рассмеялся и покачал головой. И затем она стала вихрем активности, когда вдруг обнаружила себя, машущей Генри на прощание, пока он гнал стадо. Ее посещали мысли о том, чтобы поехать за ним, но Аннабель нужно было подоить коров, что мычали в амбаре, и она совсем не хотела, чтобы он или его работники увидели ее рыдающей как младенец. Девушка была полна решимости занять себя делами, пока муж не приедет через семь дней. Так она и сделала. Аннабель вымыла дом сверху донизу, выкопала созревшие овощи и посадила осенние культуры. Она пошла собирать ягоды с Мальчиком, Лорен и, помня, что сказал Генри, с ружьем. Девушка много времени провела в прачечной и погладила все, что могла. Она сшила зимние занавески для кухонного домика, несколько фланелевых рубашек мужу на зиму. Аннабель консервировала овощи, пока у нее не кончились банки. Она собрала цветы и повесила их сушиться на карниз. Она написала своему брату ежемесячное письмо, Лилли – еженедельное. Аннабель научила Плута, ставшего большим и неуклюжим, нескольким трюкам. Она практиковалась в верховой езде, навестила Розали… Пока, наконец, в субботу перед понедельником, в который должен был вернуться Генри, не решила насладиться прекрасными днями ранней осени, когда солнце было еще теплым. Взяв книгу и одеяло, Аннабель направилась на пшеничное поле, чтобы почитать. Она расстелила одеяло под дубом, где они с Генри устраивали пикник несколько недель назад, но когда села, ей стало жарко. Воздух был неподвижен. Девушка посмотрела наверх, на ветви деревьев над ней, увидела, как листья шевелятся, и поняла, что, возможно, высокие ростки пшеницы препятствуют ветру, поэтому он не достигает ее. Аннабель улыбнулась. Она вспомнила, как написала Генри почти год назад, что ее любимое место для чтения это дерево. Она не залезала на деревья с тех пор, когда приехала в Колорадо. Может, ей стоит опробовать колорадское дерево для этой цели. Улыбнувшись сама себе, девушка подобрала одеяло, аккуратно сложила его и положила рядом с деревом. Затем засунула свою книгу – «Доводы Рассудка» Джейн Остин - в карман передника и подпрыгнула, схватившись за низшую ветку. Ее старые альпинистские навыки с легкостью вернулись к ней, и вскоре Аннабель сидела высоко на дереве, ловя странствующий ветер. Она нашла удобный укромный уголок и обосновалась на своем ветвистом троне. Она чувствовала себя королевой всего, оглядываясь, и была совершенно счастлива вернуть себе кусочек детства. И, кроме того, здесь было прохладнее. Вскоре девушка снова затерялась в мире Джейн Остин, полном званых вечеров, джентльменов и любви. Жизнь была хороша. Розали просто хотела, чтобы ее оставили в покое. Смерть брата разорвала ее на две части. Она была охвачена горем, но также испытывала облегчение, и эти противоположные чувства возбуждали кошмарную вину. Она устала от непрекращающегося потока сочувствующих, соболезнующих и просто любопытных зевак. Девушка до сих пор не приняла все, что случилось, и ей нужно было восстановить самообладание. Самуэль предложил ей провести неделю, когда его не будет, с Аннабель, но хотя она и любила Аннабель очень сильно и ценила ее вдумчивость с добротой, Розали не думала, что будет хорошей компанией для Аннабель, поэтому не пошла к ней. Она провела большую часть недели в комнате Льюиса, пытаясь обнаружить среди обломков его жизни причину, по которой он стал таким загубленным человеком. В один день она наткнулась на дагерротип, где он сидел в сухой, формальной позе на скамейке в денверской студии. Девушка ахнула и присела на его кровать, смотря на изображение ее красивого, запутавшегося брата. Она бы хотела, чтобы он улыбался на этом изображении, потому что именно таким Розали хотела запомнить его. Но он выглядел угрюмым, а его глаза казались мертвыми. Она почувствовала, как боль сжимает ее сердце, и первые слезы покатились по девичьим щекам, пока она смотрела на своего брата. Розали, наконец-то, заплакала, в первый раз с тех пор, как услышала, что его больше нет. Она упала на его кровать и разрыдалась. Жена Коржика плакала о том, каким мальчиком был Льюис, о его улыбке, его смехе, о тех счастливых временах, что они разделили. Также она плакала о том смущении и стыде, что она чувствовала из-за его последних действий. Розали плакала, потому что он умер без друзей, в одиночестве, потому что в этот самый момент его тело разлагалось в чужой земле, где никто не придет на его могилу с цветами и молитвой. Прошли часы, прежде чем она взяла себя в руки в достаточной степени, чтобы немного поужинать. Эти рыдания были своего рода ее утешением, потому что в первый раз с тех пор, как он умер, она спала всю ночь. На следующий день девушка почувствовала облегчение, если не начало исцеления, она взяла дагерротип своего брата и поставила его рядом с изображением их родителей в шкаф в гостиной. Хотя бы в этом качестве он был дома. Мальчик слышал, как его папа говорил о новом помете котят на сеновале в амбаре. Он действительно хотел увидеть котят, но мама сказала, что слишком занята делами, чтобы отвести его туда. Папа работал внизу, исправляя ограду загона, которая случайно была испорчена. Мальчик хотел увидеть этих котят, но ему не позволялось поднима