– Да, Библию на родном языке нам дал именно король, – соглашаюсь я.
– И это именно то, чего хотят лютеране.
– И именно Стефан Гардинер забрал ее у людей снова. А сейчас король собирается встретиться с лютеранами, а Гардинер отослан за море. По мне, так он вообще может оттуда не возвращаться. Пока его здесь нет и пока король оказывает поддержку Генри Говарду, удерживающему за собой Булонь вопреки желаниям собственного отца, наши враги не получают должного внимания, и мы с каждым днем становимся все сильнее.
– Ну, слава Богу, – вступает в разговор Нэн. – Только подумай, что будет, когда это королевство придет к истинной вере, основанной на знании Библии, а не полной предрассудков тарабарщине, выстроенной на заученных, как заклятья, словах, образах и ритуалах.
– Индульгенции, – произносит Екатерина, почти содрогаясь от отвращения. – Вот что я больше всего ненавижу. Я говорила вам, что на следующий день после смерти моего мужа к нам в замок пришел какой-то нечестивый священник и сказал, что за пятьдесят ноблей он гарантирует мне мгновенное вознесение Чарльза в рай и даже покажет мне знак, доказывающий, что это случилось?
– Какой знак? – с любопытством спрашиваю я.
– Кто же его знает, – пожимает плечами Екатерина. – Я даже не спрашивала. Уверена, он был готов дать мне все, что бы я ни пожелала. Может, он показал бы мне какую-нибудь кровоточащую статую из разгромленного аббатства? Или портрет Мадонны, брызжущий молоком? Как оскорбительно даже просто предположить, что душу человеческую можно спасти путем платы дюжине злобных стариков, чтобы те пробормотали псалом-другой! Да как вообще в подобное можно поверить? Как об этом можно думать сейчас, когда люди прочитали Библию и узнали, что спасение приходит с верой, и лишь с нею одной?
Раздается стук в дверь, стражник открывает ее, и в комнату входит Анна Эскью, свежая и красивая, словно только что вышла от портнихи. Она входит с лучезарной улыбкой и опускается предо мною в глубоком поклоне.
– Господи, помилуй! – восклицает Нэн и, забывшись, осеняет себя крестным знамением, словно увидела привидение.
– Добро пожаловать, незнакомка! – говорю я. – Давненько мы с вами не виделись! Я была очень рада, когда узнала, что епископ Боннер вас отпустил. Правда, нам сказали, что вас отправили домой. Я и не думала, что еще увижу вас при дворе.
– О да, меня отправили домой, к моему мужу, – говорит она легко, как о чем-то само собой разумеющемся. – И, Ваше Величество, благодарю вас за то, что вы дали им знать, что я нахожусь под вашей защитой. Ваша протекция избавила меня от дальнейших допросов и от суда. Это я знаю точно. Меня освободили под его ответственность, но я снова оставила его. И вот я здесь.
Я лишь улыбаюсь, дивясь смелости этой молодой женщины.
– Госпожа Анна, вы так говорите, словно это было так легко сделать.
– Легко, как грешить, – весело отвечает она. – Но это был не грех, даю вам в том честное слово. Мой муж ничего не знает ни обо мне, ни о моей вере. Я кажусь ему такой же неуместной, как олень в овечьем загоне. Ничто не могло связать нас узами священного брака пред ликом Божьим, и никакие клятвы тут уже не имеют значения. Он тоже так считает, да только у него не хватает смелости сказать об этом епископу. Он не желает видеть меня в своем доме, не больше, чем я хочу там жить. Оленице и барану не ходить под одним ярмом.
Нэн вскакивает, встревоженная и настороженная, как стражник у дверей.
– Только вот надо ли было вам сюда приходить? – спрашивает она. – Не дело приносить ересь в покои королевы. И не стоило приходить сюда, если вам велели оставаться с мужем. И не важно тут, кто из вас двоих олень, а кто овца. Вы оба – пара глупцов!
Анна поднимает руку, чтобы остановить нервный поток слов.
– Я бы никогда не принесла неприятностей к дверям Ее Величества, – спокойно отвечает она. – Я знаю, кого мне следует благодарить за спасение. Я обязана вам жизнью, – говорит она и кланяется мне, затем снова поворачивается к Нэн. – Они были удовлетворены моими ответами. Они допрашивали меня снова, но я не произнесла ни слова, кроме тех, что были записаны в Библии, и им было не за что меня держать, как и не за что вешать.
Нэн невольно вздрагивает при упоминании повешенья, но старается не подавать виду.
– Так у епископа Боннера к вам нет претензий? – подозрительно интересуется она, бросив на меня быстрый взгляд.
Анна заливается быстрым и уверенным смехом:
– Боюсь, у этого человека всегда будут к чему-нибудь претензии. Вот только мне он ничего не смог предъявить. Лорд-мэр спрашивал у меня, считаю ли я просфору, преломленное тело Христово, святой, и я ничего ему не ответила, потому что знаю, что говорить о хлебе святой мессы – святотатство. Тогда он спросил меня, мол, если мышь съест освященную просфору, то станет ли мышь священной? На что я лишь сказала: «Бедная мышь!» Это был самый лучший вопрос, который он смог для меня придумать. Вы только представьте: ловушка со святой мышью!