Мария видит мое искреннее удивление.
– Мне казалось, Вашему Величеству близки такие перемены, – осторожно поясняет она. – Я думала, вы будете рады.
– Возможно, я и была бы рада реформации в англиканской церкви и союзу с немецкими принцами, но я потрясена тем, что вы отправитесь в Баварию. В страну, где грянет религиозная революция, если ваш отец вступит в союз с императором… О чем он думает? Он отправляет вас прямо навстречу опасности, где вы встанете на пути вторжения вашего же народа, испанцев!
– Как я поняла, от меня потребуется принять вероисповедание мужа, – тихо добавляет Мария. – Никто не собирается защищать мое вероисповедание, веру моей матери. Вы же знаете, что я не могу ее предать. Я не знаю, что делать.
Это противоречит традициям, равно как и нарушает этикет по отношению к принцессе, ее вере и ее церкви. Жены должны растить детей в вероисповедании мужей, но им всегда позволялось сохранить свою веру.
– Король требует, чтобы вы стали лютеранкой? Приняли протестантство?
Ее рука упала в карман ее платья, где, я знаю, принцесса хранит четки ее матери. Я представляю, как она перебирает бусины и распятие, бережно вырезанное из коралла.
– Ваше Величество, леди мать, вы не знали об этом?
– Нет, моя дорогая. Он говорил о вашем браке как об одной из идей, не больше. Я не знала, что он зашел так далеко.
– Он собирается назвать это Христианской лигой, – говорит она. – И станет ее главой.
– Мне так жаль, – шепчу я.
– Вы знали, что мне угрожали смертью, если я не признаю своего отца Верховным Главой Церкви? – шепчет она. – Томас Говард, старый герцог, сказал, что разобьет мою голову о стену и сделает ее мягкой, словно печеное яблоко. Они укрощали меня так, как если бы били плетью. Сам Папа прислал мне записку, говоря, что я могу поступиться убеждениями и что он меня прощает. Тогда я подвела свою мать, предала ее веру. Я не могу сделать этого снова.
Не говоря ни слова, я беру ее руки и крепко сжимаю.
– Вы можете что-нибудь сделать, Екатерина? – шепчет Мария, обращаясь ко мне как к другу.
– Чего вы хотите?
– Спасите меня.
Я замолкаю.
– Я поговорю с ним, сделаю все, что в моих силах. Но вы сама знаете…
Она кивает, она все знает сама.
– Знаю. Но прошу вас, скажите ему. Замолвите за меня слово.
В тот день наша проповедь посвящена тщете войны. Это воодушевляющее послание читал один из лондонских проповедников. Он говорил, что все христиане должны жить в мире, как бы они ни предпочитали чтить Господа, – Он един для всех нас. Евреев тоже не следует преследовать, потому что их Бог – это наш Бог, хоть мы и считаем, что лучше его понимаем. Он напоминает нам, что наш Спаситель родился у женщины-иудейки, то есть родился евреем. Даже мусульман, погрязших во мраке невежества, следует оставить в покое, потому что и они признают Бога Библии.
То, что он говорит, звучит так необычно и так отличается от всего того, чему нас учили, что перед тем, как открыть дискуссию, я встаю, чтобы проверить, закрыты ли двери и достаточно ли далеко от них стоят стражи. Проповедник, Питер Ласкомб, отстаивает свою точку зрения и развивает тезис о человеческом братстве.
– Здесь будет уместно понятие и сестринства тоже, – говорит он, улыбаясь мне, хотя его заявление вполне может быть истолковано как ересь. Он говорит, что в давние времена в Испании, когда там правили мусульмане, действовало правило: все, верующие в Бога, должны проявлять уважение к вероисповеданию окружающих, и этот пример достоин подражания. Врагами должны быть те, кто не верит в Бога и отказывается принять Его Слово: язычники или глупцы.
Когда приходит время расставаться, он берет меня за руку и кланяется. Я чувствую, как у меня между пальцами появляется сложенная вдвое бумажка.
Я отпускаю его без единого слова, а потом говорю фрейлинам, что ближайший час собираюсь посвятить занятиям и не хочу, чтобы меня отвлекали. Спрятавшись за толстыми томами, я разворачиваю бумажку и понимаю, что держу в руках записку Анны Эскью.
Я пишу, чтобы предупредить Вас. Ко мне пришел человек, представившийся служащим при Тайном совете, и стал спрашивать, когда я проповедовала Вам и принимаете ли Вы таинство хлебопреломления. Я никому ничего не скажу, не назову никаких имен. И никогда не назову Вашего имени.
А.
Я встаю из-за стола и подхожу к камину, который светом разгонял понемногу сгущавшиеся в комнате полуденные тени. Протянув к огню руки, будто для того, чтобы согреть их, я бросаю записку прямо на горящие поленья, и она превращается в пепел, едва их коснувшись. Меня знобит, и мне не унять дрожи в руках. Я не понимаю, что происходит. С одной стороны, родная дочь короля обещана лютеранину, с другой – традиционалисты явно набирают силы. Сеймуры удалены от двора, Томас Кранмер не выходит из дома, и, кроме меня, больше некому говорить королю о необходимости реформ. Мне страшно и одиноко, и я не понимаю, что означают все эти противоречивые знаки. Я не понимаю короля.