– Я скорее жаворонок, высоко взлетающий в небеса, чтобы пропеть вам хвалу, – пытается отшутиться тот.
– Говорите, жаворонок, милорд епископ? – Я склоняю голову набок и внимательно смотрю на его черно-белые одежды. – Скорее уж ласточка, по вашим цветам.
– Ты видишь Стефана ласточкой? – с интересом переспрашивает король.
– Прилетает летом, внезапно, – начинаю перечислять я. – И всегда является предвестником каких-то событий. Как только здесь появляется епископ Гардинер, у Тайного совета начинается жаркая пора для проведения допросов и расследований. Наступает время для церковников того же пера вить гнезда и растить птенцов. Это их время.
– Разве они прилетают не навсегда?
– Холодные ветры правды могут спугнуть их с насиженных мест, милорд.
Король смеется. Епископ же молча наливается яростью.
– А в каком еще цвете ты могла бы себе его представить? – спрашивает король.
Я отваживаюсь на смелый шаг, вдохновленная его смехом. Я поворачиваюсь к нему и шепчу:
– Вам не кажется, что его милости пошел бы красный цвет?
Красный – это цвет кардиналов. Если б Гардинер смог вернуть королевство назад, в объятия Рима, папа немедленно наградил бы его кардинальским званием.
Генрих разражается настоящим хохотом.
– Екатерина, да у тебя язык острее, чем у Уилла! Что скажешь, Стефан? Хочется красную шапку-то?
Губы Стефана Гардинера плотно поджаты.
– Мы говорим о серьезных вещах, – наконец выдавливает он из себя. – Не подходящих для шуток над ними. Как и для дамских ушей. И для жен.
– Он прав, – вдруг говорит король неожиданно усталым голосом. – Мы должны позволить нашему другу защитить Церковь от ереси и насмешек, Кейт. Речь идет о моей Церкви, а она – не повод для споров и шуток. Важнее ее ничего нет.
– Разумеется, – нежно говорю я. – Разумеется, милорд. Я бы сама просила доброго епископа допросить людей, которые противятся вашим реформам. Сами же реформы сомнению и вопросам не подлежат. Епископ не может ожидать от нас отхождения от вашего понимания веры, к прежним дням Церкви, когда он еще не был ее главой.
– Он не станет этого делать, – коротко отвечает король.
– Часовни…
– Не сейчас, Екатерина, я устал.
– Вашему Величеству необходимо отдохнуть, – тут же отзываюсь я, вставая со стула и целуя его влажный от пота лоб. – Вы ляжете сейчас?
– Да, – отвечает Генрих. – Все могут идти, – он удерживает мои холодные пальцы в своей горячей руке. – А ты приходи попозже.
Я стараюсь не бросать победных взглядов на Стефана Гардинера, этот раунд остается за мной.
Моя маленькая победа оборачивается разочарованием. Короля по-прежнему сжигает жар, он устал и хочет спать. У него ничего не получается, и он злится на свою мужскую слабость. Я делаю все, что он мне говорит: распускаю волосы, снимаю ночное платье, даже стою, пылая от стыда, пока он меня лапает, но ничто не может его возбудить. Тогда он отсылает меня, чтобы поспать в одиночестве, а я провожу все часы до рассвета у себя перед камином, в размышлениях о том, где сейчас Анна Эскью, спит ли или бодрствует, как я, боится ли, как я, и есть ли у нее кровать.
Следующий раунд будет разыгрываться перед членами Тайного совета, и меня там не будет. Двери, ведущие в зал, где они заседают, закрыты, а пред ними стоят два стражника с пиками на изготовку.
– Она там, – тихо говорит мне Екатерина Брэндон, когда мы проходим мимо этих дверей по дороге в сад. – Они отвели ее туда этим утром.
– Одну?
– Ее арестовали вместе с бывшим мужем, но она сказала, что у нее с ним нет ничего общего, и его отпустили. Она там одна.
– Они знают о том, что она у меня проповедовала?
– Конечно, знают, как и то, что именно вы рекомендовали епископу Боннеру отпустить ее прошлый раз.
– А они не боятся моего влияния? В тот раз он испугался.
– Похоже, ваше влияние значительно ослабело, – прямо говорит Екатерина.
– И каким образом оно ослабело? Король по-прежнему со мною встречается и говорит со мною ласково. Прошлой ночью он вызвал меня к себе в спальню и обещал подарков. Все знаки говорят о том, что он все еще меня любит.
– Я знаю, что любит, – кивает она. – Однако он может делать все, о чем вы говорите, но по-прежнему не соглашаться с вашими убеждениями. Сейчас он склонен думать так, как Стефан Гардинер и герцог Норфолк, и вся их компания – Пэджет, Боннер, Рич и Ризли.
– Но все остальные лорды выступают за реформы, – не сдаюсь я.