– Только не подвергайте себя опасности, – прошу я, хотя мне больше всего хотелось приказать ему сделать все, что могло бы меня спасти. – Не рискуйте. Не стоит говорить им, что вы меня предупредили.
– Я скажу, что услышал, будто вы больны и страдаете от горя, – говорит он, глядя на мое лицо в потеках от слез и испуганные глаза. – И скажу, что он разбил ваше сердце.
Доктор кланяется и выходит из моей комнаты в приемную, где меня уже ожидают дамы, сидя в полном молчании и пытаясь угадать, придется ли им давать показания в очередном суде по обвинению очередной жены Генриха, который должен закончиться вынесением смертного приговора.
– Распусти волосы, – быстро говорит Нэн. Она посылает одну служанку распускать и расчесывать мне волосы и, открыв дверь, отправляет другую за моим черным шелковым ночным платьем с разрезными рукавами.
Затем сестра выходит сама и возвращается, когда приходят еще две служанки, чтобы поправить постельное белье и взбить подушки.
– Благовония, – бросает она, и ей подают кувшин с розовым маслом и перо, чтобы разбрызгать его по простыням. Затем поворачивается ко мне. – Подкрась губы, только совсем чуть-чуть. И капни белладонны в глаза.
– У меня есть капли, – говорит одна из фрейлин и отправляет служанку бегом в свои комнаты.
В это время возвращается моя служанка с ночным платьем. Я снимаю свою повседневную ночную рубаху и надеваю шелковую, и ощущаю холод прикосновения шелка к коже. Нэн завязывает ленты возле горла и ниже, оставляя одну не тронутой, чтобы была видна моя белая кожа на фоне черноты шелка и чтобы угадывалась форма моей груди. Затем опускает волосы мне на плечи – рыжеватые локоны мерцают на черном шелке – и закрывает ставни, чтобы атмосфера в комнате стала более интимной.
– Принцесса Елизавета должна сидеть в приемной и читать рукописи короля, – бросает она через плечо, и кто-то тут же выскакивает из комнаты, чтобы пригласить принцессу на отведенное ей место. – А мы оставим тебя одну, – тихо говорит она мне. – Я буду здесь, когда он придет, но потом выйду. Я постараюсь забрать с собой его пажей. Ты знаешь, что тебе делать?
Я киваю. Мне холодно в этом шелковом платье, и я побаиваюсь, что покроюсь гусиной кожей и начну дрожать.
– Начинай в кровати, – советует Нэн. – Я вообще сомневаюсь, что ты сможешь стоять на ногах.
Она помогает мне забраться на кровать. Аромат роз кажется почти удушающим. Сестра расправляет ночное платье и немного распахивает его спереди, чтобы король мог видеть мои стройные голени и округлость лодыжки.
– Не искушай его слишком, – предупреждает она. – Инициатива должна исходить от него.
Я откидываюсь на подушках, а она сбрасывает один из локонов мне на голую белую кожу плеча.
– Это омерзительно, – говорю я. – Я ученый и королева. Я не шлюха.
Она кивает с таким же видом, с которым свинопасы ведут свинью к борову.
– Да, да.
Из приемной до нас доносится скрежет и стук колес королевского кресла, затем дамы приветствуют короля, и он отвечает им смущенным «доброе утро» и приветствует принцессу Елизавету, которой хватает ума не стрелять глазами по сторонам, а всячески изображать прилежание.
Стражники открывают для него дверь в мою спальню, и король въезжает внутрь, выставив вперед свою больную ногу. С ним вместе в комнату проникает пропитанный запахом гниющей плоти воздух.
Я предпринимаю попытку подняться с кровати, но падаю обратно на подушки, слишком слабая и слишком оглушенная его появлением в своей спальне. Затем поворачиваю к нему свое заплаканное лицо, а Нэн вытаскивает пажей из комнаты и кивает охранникам, чтобы те закрыли за выходящими двери. Мы с королем остаемся наедине.
– Доктор сказал, что ты заболела, – угрюмо бросает он.
– Не надо было им вас беспокоить… – Мой голос срывается на всхлипывание. – Вы оказываете мне такую честь своим приходом…
– Ну конечно, я приду проведать свою жену, – говорит король, обрадованный мыслью о собственном великодушии к супруге, не сводя взгляда с моих ног.
– Вы так добры ко мне, – шепчу я. – Вот почему я так…
– Так что, Кейт? Что случилось?
Я начинаю заикаться, я действительно не знаю, что и как сказать, чтобы вызвать у него жалость, если не сострадание. А потом решаюсь:
– Если я не угодила вам, я хочу умереть.
На лице Генриха неожиданно появляется такое же выражение, какое у него возникало от телесных удовольствий. Совершенно случайно я обнаружила то, что доставляет ему самое большое удовольствие и о чем я до сих пор не знала. Редкостная удача позволила мне нащупать самое сердце, самую основу его влечения к женщине.