– Посмотри! – требует он.
Я поднимаю голову и смотрю.
– Целуй ее!
– Что? – Я не смогла удержать лицо от гримасы.
– Целуй плеть. Как знак того, что ты принимаешь свое наказание. Как хороший ребенок. Целуй.
Я мгновение просто смотрю на него, снова прикидывая, могу ли отказаться ему подчиняться, но он совершенно спокойно возвращает мой взгляд. Только ярко-бордовые щеки и частое дыхание говорят о том, что король возбужден. Он подносит плеть ближе к моим губам.
– Давай.
Я поджимаю губы. Генрих подносит ее ко мне почти вплотную. Я целую ее. Он поворачивает ее ручкой ко мне, и я целую ее тоже. Он подносит свою руку, сжимающую плеть, к моим губам, и я целую его толстые пальцы. И, не меняя выражения лица, он заносит руку с плетью и со всею силой опускает ее на мои ягодицы.
Я кричу и стараюсь увернуться, но он крепко держит меня за руку и дергает обратно, и снова наносит удар. Трижды я слышу свист плети, и трижды она опускается на мое тело. Я чувствую сильную боль. В то время как на моих глазах кипят слезы, он снова подносит плеть к моему лицу и шепчет:
– Целуй ее, Екатерина, и говори, что ты научилась послушанию, подобающему жене.
Я прокусила губу до крови, и на вкус она похожа на яд. Я чувствую, как слезы текут по моим щекам, и мне не удается подавить всхлип. Он трясет плетью у меня перед лицом, и я целую ее, как он и требует.
– Говори! – напоминает он.
– Я научилась послушанию, подобающему жене, – повторяю я.
– Скажи: спасибо, милорд муж мой.
– Спасибо, милорд муж мой.
Король затих. Я с трудом делаю вдох, чувствуя, что в груди еще теснятся всхлипы. Решив, что мое наказание окончено, я опускаю свое платье. Ягодицы саднит, и я боюсь, что они кровоточат и что я испачкаю кровью свое белое белье.
– И еще кое-что, – вкрадчиво говорит он, все еще держа меня на коленях. Я жду.
Он откидывает с себя одеяло, и я вижу, что на его толстом обнаженном теле надет жесткий гульфик, как на парадном портрете, и выглядит это как чудовищная эрекция. Вид этого белого, расшитого серебряной нитью и жемчугами украшения на рыхлом нездоровом животе вызывает очень странные ощущения.
– Целуй и это тоже, – велит он.
Теперь я понимаю, что моя воля сломлена. Я вытираю слезы тыльной стороной руки и чувствую, что размазываю по лицу содержимое носа. Но я готова это сделать, чтобы сохранить себе жизнь.
Он поглаживает свою накладку так, словно доставляет себе удовольствие, и хихикает.
– Тебе придется это сделать, – просто говорит он.
Я киваю. Я знаю, что мне придется. Я наклоняю голову и касаюсь губами ее вышитой вершины. И тогда одним мощным движением он хватает меня за волосы на макушке и бьет лицом о накладку, так что жемчуг на ней разбивает мне губы. Я не пытаюсь отпрянуть, а просто стою, не двигаясь, пока он совершает что-то вроде акта с моим лицом, снова и снова, пока мои губы не начинают кровоточить. Король выглядит утомленным, его лицо покраснело и покрылось потом. Гульфик весь покрыт кровью, словно он только что лишил меня девственности. Генрих откидывается на подушки и вздыхает с явным удовлетворением.
– Можешь идти.
Когда я выхожу из королевской спальни и тихо закрываю за собою дверь, ночь уже близится к концу. Я неловко иду по личным покоям короля в его приемную, где ожидают его пажи.
– Идите к нему, – говорю я, прикрывая рот рукой. – Он хочет выпить и поесть.
Нэн и Мод встают со своих мест возле камина. Двойные двери между личными покоями и приемной заглушили мои крики, но Нэн сразу чувствует: что-то случилось.
– Что он с тобой сделал? – спрашивает она, осматривая мое бледное лицо и разводы крови вокруг рта.
– Всё в порядке, – говорю я.
Мы идем до моих покоев в молчании. Я знаю, что моя походка неловка, и чувствую, как льняное белье прилипло к следам от плети. Я вхожу в спальню, Мод у входа кланяется и закрывает дверь. Нэн развязывает мое ночное платье.
– Не надо никого звать, – говорю я. – Я буду спать в белье, вымоюсь завтра.
– Но запах от раны остался на твоем белье.
– Он остался на всем моем теле, – с трудом сдерживаясь, говорю я. – Но я должна уснуть. Я не вынесу…
Сестра сбрасывает собственное платье и забирается со мною в кровать. И впервые в жизни я ложусь спать без молитвы. Сегодня у меня для нее нет слов, и я чувствую себя очень далекой от Бога. Я лежу между прохладных простыней, Нэн одним быстрым выдохом задувает свечу, и вокруг нас собираются ночные тени. Постепенно я начинаю различать деревянные ставни на фоне оживающего восходом неба. Мы долго лежим без слов. Часы на столе бьют четыре, и Нэн заговаривает.
– Он сделал тебе больно?