– Но, Ваше Величество…
– Вон!
Ризли кланяется до самой земли и торопливо выскакивает из ворот, стремясь как можно скорее скрыться от разъяренного короля. Генрих ждет, пока все они выйдут из сада и ворота снова закроются, и стражи снаружи встанут к нам спинами. И только когда в саду все снова затихает, он поворачивается ко мне.
Оказывается, король так смеется, что не может говорить. Сначала мне кажется, что у него припадок. Слезы текут из зажмуренных глаз, по покрытым потом щекам. Его лицо наливается опасно-багровым цветом, и он хватается за колышущийся живот, стараясь выровнять дыхание. Затем открывает глаза и вытирает мокрые щеки.
– О, Господи! – произносит он. – О, Господи!
Наконец Генрих замечает, что я все еще стою перед ним, замерев от страха, а мои фрейлины в растерянности.
– Ну что, как называется эта пьеса, Кейт? – спрашивает он, задыхаясь и все еще смеясь.
Я качаю головой.
– Ты, такая умная? Так хорошо начитанная! Так скажи же, как называется моя пьеса?
– Я не могу догадаться, Ваше Величество.
– «Укрощение королевы»! – кричит он. – Это «Укрощение королевы»!
Я стараюсь улыбнуться. Глядя на его потное красное лицо, я позволяю звуку его нового смеха иссякнуть и исчезнуть надо мною, как зловещему карканью ворон над Тауэром.
– Я здесь управляю собачьими боями, – вдруг заявляет Генрих, внезапно оставив свой шутливый тон. – И я слежу за всеми вами и натравливаю вас друг на друга. Бедная дворняжка! Бедная маленькая сучка!
Король сидит в саду до тех пор, пока тени не вытягиваются на сочной зеленой траве и птицы не начинают свои вечерние песни в кронах. Вдоль изгибов реки снуют ласточки, купаясь в серебристых бликах, отражающихся от поверхности воды. Придворные начинают возвращаться после вечерних игр, двигаясь медленно, как счастливые дети с утомленными лицами. Мне улыбается принцесса Елизавета, и я вижу брызги веснушек на ее личике, как пыль на мраморе, и думаю, что надо будет напомнить служанке подавать девочке шляпку от солнца всякий раз, когда та идет на улицу.
– Какой сегодня был красивый день, – умиротворенно говорит король. – Сам Господь благословляет эту прекрасную страну.
– Да, мы воистину благословлены, – тихо соглашаюсь я, и Генрих улыбается так, словно в удивительной красоте солнца и мерцающей реки была только его заслуга.
– Я приду на ужин, – говорит он мне. – А после ужина ты можешь прийти в мои комнаты, и ты должна будешь поделиться со мною своими мыслями, Кейт. Мне нравится слушать о том, что ты читаешь и о чем думаешь. – Увидев, что я опять побледнела, он снова смеется. – Ах, Кейт, тебе нечего бояться. Я научил тебя всему, что тебе надо было знать, разве не так? Разве ты читаешь не мои переводы? Ты же моя драгоценная жена, ведь так? Мы же друзья?
– Да, конечно, конечно, – говорю я и кланяюсь, благодаря за приглашение.
– И ты можешь попросить меня о чем хочешь. Что угодно, маленький подарок, маленькая любезность с моей стороны – все тебе будет предоставлено по твоей просьбе, любимая.
Я не могу решиться. Хватит ли мне отваги заговорить об истерзанной женщине в Тауэре, об Анне Эскью, ожидающей решения своей судьбы?
Он сказал, что я могу просить его о чем угодно и что мне нечего бояться.
– Ваше Величество, есть кое-что, – начинаю я. – Для вас это ничто, но для меня это желание будет очень много значить.
Генрих поднимает руку, чтобы остановить меня.
– Дорогая, мы, кажется, выяснили сегодня, что между мужем и женой, между мной и тобой не должно стоять ничего, даже самой малой малости. Если это желание важно для тебя, то и для меня оно тоже важно. Тут не о чем говорить. Тебе не надо меня упрашивать, мы с тобой едины.
– Речь об одной моей подруге…
– У тебя нет большего друга, чем я.
Я понимаю, к чему он клонит.
– Мы едины, – повторяю я.
– Это священное единство, – говорит он.
Я склоняю голову.
– Скрепленное любящим молчанием.
– Она мертва, – жестко говорит Нэн, когда мне причесывают волосы перед ужином.
Движение жесткой расчески по моим волосам и рывки кажутся мне частью этого известия. Я не делаю замечания Сюзанне, служанке, которая причесывает меня с той же нежностью, которая отводится кобыле, перед тем как ее отводят к жеребцу. Моя голова рывками дергается то в одну сторону, то в другую. Я вижу свое отражение в зеркале: белая кожа, боль в глазах, губы в синяках.
– Кто? – спрашиваю я. Но мне уже известен ответ.
– Анна Эскью. Я только что получила известия из Лондона. Екатерина Брэндон сейчас живет в своем доме, и она отправила мне записку. Ее убили этим утром.