Я качаю головой. Разумеется, мне нечего сказать на этот счет. Во всяком случае, я не смогу спросить, кто подписал бы ордер на мой арест, кто отдал бы приказ о моей казни, кто женился бы на дочери Говарда…
– Ты бы умерла, а потом, после моей смерти, Говарды собирались управлять моим сыном… – У него перехватывает дыхание. – Сыном моей Джейн, – теперь на глазах у него блестят слезы. – Он попал бы в лапы семейству Говардов.
– Но, милорд…
– Да, это было их главной целью, для всех них. Именно этого они все и хотят, что бы они там ни выдумывали. Они желают получить регентство после моей смерти, чтобы управлять молодым королем. Вот от чего я должен защитить Эдварда. Вот от чего ты должна будешь его защитить.
– Разумеется, милорд, вы же знаете…
– Бедный Генри Говард, – говорит Генрих. Теперь его голос дрожит и глаза увлажнены легкими слезами. – Ты же знаешь, что я любил этого парнишку, как родного? Я помню его таким красивым мальчиком, играющим с юным Фицроем… Они были как братья.
– Нельзя ли его помиловать? – тихо спрашиваю я. – Он пишет с такой болью… Не может быть, чтобы он не раскаялся.
Король кивает.
– Я подумаю об этом, – величественно соглашается он. – Если я смогу простить его, то я это сделаю. Я любил его, и мой мальчик, мой драгоценный Генрих Фицрой, тоже его любил. Если я смогу простить Говарда ради его давнего друга и партнера по играм, то я это сделаю.
Двор должен будет разделиться. Король собирается ехать в Уайтхолл, чтобы проследить за умерщвлением Говардов, отца и сына, и полным уничтожением их предательского семейства, а я с принцессами направляюсь в Гринвич. Сеймуры, Томас и Эдвард, остаются с королем, чтобы помочь ему разобраться в заговоре и наказать всех виновных. Под зорким, подозрительным наблюдением короля все записи допросов слуг, управляющих и врагов семейства перечитываются еще и еще раз и, как мне кажется, переписываются в нужных местах. Теперь вся злость, направленная на меня и моих фрейлин, обратилась на них, как жерло большой пушки, у которой уже подожжен фитиль. Король отложил в сторону всю свою сентиментальность, милосердие и справедливость, чтобы отдаться вакханалии обвинений, сфабрикованных и настоящих. Он хочет убивать, и двор готов помогать ему в этом.
Влияние Сеймуров при дворе возросло, и их вероисповедание теперь пользуется благосклонностью короля. Их семья состоит в родстве с королевской линией, а их военные таланты служат на благо народа и королевства, и король желает видеть рядом с собою только их. Все остальные противоборствующие дома потеряли свои позиции и разгромлены в пух и прах.
Придворные выходят на парадную лестницу дворца, чтобы попрощаться со своими дамами и проводить их в дорогу. Влюбленные обмениваются прощальными взглядами и прикосновениями. Джентльмены подходят засвидетельствовать свое почтение мне, и, наконец, наступает очередь Томаса Сеймура. Мы стоим близко друг к другу, я держу руку на шее своего коня, а конюший держит поводья, чтобы тот стоял спокойно на месте.
– По крайней мере, теперь ты в безопасности, – тихо говорит он. – Прошел еще один год, и тебе ничего не угрожает.
– Ты женишься на Елизавете? – тревожно спрашиваю я.
– Он так и не ответил. А тебе он что-нибудь говорил?
– Он спросил моего мнения об этом. Я сказала, что могла сказать на тот момент.
На лице Томаса появляется странное выражение, но затем он жестом отодвигает слугу и складывает руки так, чтобы я могла поставить на них ногу. Одно это теплое прикосновение к моему сапогу тут же напоминает о страсти, которую я испытываю к этому человеку.
– Боже мой, Томас…
Он поднимает меня вверх, и я забрасываю ногу на седло. Моя служанка подходит, чтобы поправить мне юбку. Пока она делает свое дело, мы оба молчим. Я смотрю на его темноволосую голову, пока он поглаживает шею моего коня, но не смеет прикоснуться ко мне. Даже к кончику моего сапога.
– Ты встретишь Рождество с королем?
Он качает головой:
– Его Величество желает, чтобы я взглянул на Дуврский замок.
– Когда мы снова увидимся? – Я сама слышу отчаяние в своем голосе.
В ответ Томас качает головой: он не знает.
– Главное, ты в безопасности, – повторяет он, словно только это имело значение. – Еще один год… Кто знает, что будет дальше?
Я не могу заставить себя представить что-то хорошее в будущем.
– Счастливого Рождества, Томас, – шепчу я. – Да благословит тебя Господь.