– С учителем, – осторожно говорю я. – В рамках ее обучения, вместе со своей кузиной Джейн Грей.
– Я считаю, что женщинам следует учиться, – разрешает он великодушно. – Ибо женщина не должна оставаться необразованной. А у тебя к тому же высокоученый муж, ты в любом случае меня не перепрыгнешь!
Он смеется над одной только мыслью об этом, и я смеюсь вместе с ним. И даже не смотрю на шута, понимая, что он прислушивается к моим ответам.
– Как скажете, милорд, – спокойно отвечаю я. – Я с радостью возьмусь за работу, и она станет хорошим упражнением для обучения принцесс. Но только вы определите, как далеко с этим можно зайти.
– Можно зайти далеко, – заявляет король. – Настолько далеко, насколько сочинит Кранмер. Но если он зайдет слишком далеко, я отправлю вдогонку за ним моего пса Гардинера.
– Возможно ли найти компромисс в этом вопросе? – Я рискнула сказать это вслух. – Кранмер может писать или не писать молитвы на английском, и они либо будут изданы, либо нет.
– Мы найдем, каким путем мне идти, – отвечает Генрих. – Ибо мой путь богодухновен, я – Его посланник на земле. Он говорит со мной, и я слышу его.
– Видишь ли, – Уилл внезапно наклоняется к камину и обращается к спящей легавой, поднимая ее большую голову и устраивая ее у себя на колене. – Если б это сказала она или я, нас бы сочли сумасшедшей и идиотом. Но если эти слова говорит король, то их считают не чем иным, как истиной изреченной, посланной с небес; раз уж он – помазанник Божий, то и ошибаться не может.
– А я и не могу быть не прав, – Генрих прищуривается, глядя на шута, – потому что я – король. Я никогда не ошибусь потому, что король стоит выше простого смертного, лишь чуть пониже ангелов. Я не бываю не прав потому, что со мною говорит Господь, и, кроме меня, Его никто не может слышать. Так и ты, мой шут, никогда не будешь мудрым, потому что ты – мой идиот. – Он бросает взгляд в мою сторону. – А у нее никогда не может быть своего мнения, которое не есть мое, потому что она – моя жена.
В ту ночь я молю Бога, чтобы Он послал мне благоразумия и осмотрительности. Всю свою жизнь я была послушной женой, сначала робкому и глупому мальчишке, потом властному и холодному старику. Им обоим я была послушна и покорна, ибо таков был мой долг, положенный мне Всевышним и вдолбленный в сердце каждой женщины. Теперь я замужем за королем Англии, и мой долг ему состоит из трех частей: как жены, как подданной и как прихожанки Церкви, которую он возглавляет. И если я стану читать книги, которые ему не нравятся, или пестовать мнения, с которыми он не согласен, то проявлю по меньшей мере неверность, или же, что еще хуже, это будет изменой. Я должна думать, как он, днем и ночью. Но я не понимаю, зачем Богу было давать мне разум и запрещать думать? А за этой мыслью следует другая: если Он даровал мне сердце, значит, хотел, чтобы я любила. Я прекрасно знаю, что связь между этими двумя предложениями не имеет отношения к философии. Скорее, это мысли поэта и писателя, которого слова увлекают не меньше, чем их смысл. Бог даровал мне разум – значит, Он хочет, чтобы я думала. Бог дал мне сердце – значит, я должна любить. Я постоянно слышу эти слова в своем сердце, но никогда не произношу их вслух, даже здесь, в пустой часовне. Но, когда я поднимаю взгляд от того места, где стою у ограды алтаря и смотрю на икону с распятием, я вижу лишь мрачную улыбку Томаса Сеймура.
Нэн врывается в мою комнату с птицами, где я кормлю с руки пару желтых канареек, насыпая в ладонь крошки хлеба. Я с удовольствием рассматриваю маленькие живые глазки, хохолки и яркое оперение, кружевные контуры каждого пера и крохотные цепкие коготки. Они – сгусток непостижимого чуда жизни, порхнувшего мне на ладонь.
– Тише, – говорю я, не поворачиваясь в ее сторону.
– Ты должна кое-что услышать, – говорит Нэн голосом, в котором проскальзывает с трудом сдерживаемая ярость. – Отвлекись от птиц.
Я поворачиваюсь к ней, чтобы отказаться, но натыкаюсь на мрачное выражение ее лица. За ней стоят бледная Екатерина Брэндон и Анна Сеймур с потерянными глазами.
Осторожно, чтобы не спугнуть птах, я опускаю руку в клетку, и они перескакивают на свои жердочки, а одна из них тут же принимается чистить перья, словно важный посланник крупного государства, оправляющего свой наряд между государственными встречами.
– В чем дело?
– Вышел новый указ о преемственности престолонаследия, – говорит Нэн. – Перед отправлением на Францию король решил назвать своего преемника. Во время принятия этого решения с ним были Чарльз Брэндон и Эдвард Сеймур, и Ризли – Ризли! – был там во время составления указа.