Замок Лидс
Осень 1544 года
Прибытие короля в замок обставлено как маскарад. Из этого события сделан настоящий праздник. Слуги и обершталмейстер короля согласовали все до мельчайших подробностей с моими слугами, и каждый из нас знал свое место так досконально, словно мы разучивали сложный танец.
В восемь часов благодарные жители Кента стали собираться по обе стороны дороги, ведущей к замку, а солдаты охраны встали цепочкой, чтобы сдерживать восторженную толпу и, на тот случай, если восторг будет недостаточно бурным, задавать тон в ликовании.
Садовники и строители возвели триумфальные арки с ветвями лавра, на башнях замка стоят горнисты, а у самого входа в замок стоят наготове музыканты.
И вот уже слышен стук копыт первых всадников, и я со своего места у ворот в замок, где стою вместе с принцессами с одной стороны и принцем с другой, уже вижу приближающиеся и бьющиеся на ветру королевские знамена.
Короля невозможно не заметить – он великолепен в своих черных итальянских доспехах, лишь подчеркнутых доспехами его огромного боевого коня. Этот всадник выделяется среди всех: он крупнее, ярче и выше всех остальных всадников, шествующих по дороге.
Люди охвачены восторгом, искренней радостью, и король поворачивает голову из стороны в сторону и улыбается, а позади него следует слуга, разбрасывающий в толпу монеты, чтобы подогреть народное ликование.
Я нервничаю. Вся процессия, состоящая из послов, дворян и всего цвета армии, медленно приближается ко входу в замок. Прекрасные кони бьют копытами и дергают длинными шеями, лучники несут за спиной свои луки, пехота идет в чистых куртках, лишь кое-где показывая на головах помятые шлемы, а перед ними, притягивая взгляды, шествует великий король.
Наконец он натягивает поводья, и четверо слуг сразу бросаются, чтобы помочь ему слезть с седла. К лошадиному боку тут же подкатывают высокую платформу, на которую сходит король. Там он поворачивается и машет мне. Толпа шумит, приветствуя своего правителя, а солдаты, показывая пример, начинают аплодировать. Затем четверо помощников постепенно спускают короля на землю.
Тут же к нему бросаются слуги, чтобы освободить его от амуниции, но Генрих позволяет снять лишь защиту с рук и ног, оставив нагрудник. Шлем он тоже не отдает, а держит в руках, ради торжественного боевого вида. Я не свожу восторженного взгляда с короля, хотя точно знаю, что где-то там едет Томас. И тоже смотрит на меня.
По обе стороны от короля появляются пажи, но король не прибегает к их помощи. Даже сейчас, в момент встречи и приветствия, я отчетливо осознаю, что не должна бросаться ему навстречу. Он желает сам подойти ко мне. Когда Генрих подходит, я понимаю, что его свита выстроена таким образом, чтобы видеть нашу встречу. Вот он подходит еще ближе, и весь мой двор опускается в низких поклонах по чину, а его дети кланяются почти до самой земли. Вдруг я чувствую его руку под своим локтем. Он поднимает меня и на глазах у всех страстно целует в губы.
Я тщательно слежу за выражением своего лица. Я не имею права даже на намек на гримасу отвращения от его смрадного дыхания и слюнявого рта. Король поворачивается спиной ко мне, чтобы встать лицом к своей армии.
– Я вывел вас с поля боя! – кричит он. – И вернул вас домой! Вы вернулись покрытыми славой! Вы вернулись с победой!
Со всех сторон раздается рев одобрения, и я понимаю, что улыбаюсь восторгу, который слышен в этих голосах. Невозможно противиться этой радости и этому торжеству победы. Они вернули свои земли во Франции, и это победа, великая победа. Они показали, насколько велик и силен наш король, Генрих, и они вернулись домой с победой.
В часовне пред алтарем мы бок о бок сидим на специальных стульях, создающих впечатление, что мы стоим на коленях. Позади нас стоят дети, с почтением опустив головы. Сначала король погружается в молитву, но затем, через пару мгновений, мягко касается моей руки.
– Как Эдвард? Здоров? – спрашивает он.
Священник перед нами повернулся к алтарю, чтобы благословить хлеб и вино, хор начинает петь хвалебные гимны, а я переношу свое внимание от молитвы к мужу. От горнего к земному. В который раз я задаюсь вопросом, верит ли Генрих в таинство, которое сейчас происходит в часовне, в то, что вино превращается в кровь, а хлеб – в плоть, принесенную в жертву за наши грехи, если он вертится и разговаривает с друзьями во время этого священнодействия. Верит ли он, что перед его глазами ежедневно происходит чудо? И если да, то почему он его игнорирует?