Я не произношу ни слова в его защиту. Лишь один только раз, в безумии отчаяния, я думаю попросить Анну, жену его брата, написать ему от своего имени – не упоминая меня, разумеется, – что ему следует немедленно прибыть ко дворцу, пока король не разозлился еще сильнее и не убедил себя в том, что Томас виноват в наступлении шторма, и не додумался до приказа арестовать его. Но я не смею делать этого. Анна может разделять мой интерес к теологическим дискуссиям, может принести мне присягу, но никогда не станет мне близкой подругой, потому что для нее интересы семьи стоят превыше всего. Она никогда не была дружна и с самим Томасом. Как бы ни было забавно, но ее истовая преданность мужу заставляет ее ревновать ко всему, что отвлекает внимание от него самого. Она всегда завидовала шарму и легкости, с которой Томас общался при дворе, и боялась, что люди станут любить его сильнее, чем ее мужа. И она оказалась права в своих опасениях. Единственный член семьи мужа, которому она выказывает приязнь, – это его покойная сестра Джейн, королева Джейн, мать принца Эдварда. И она не упускает возможности помянуть при короле «мою сестру Джейн», «святую Джейн»… так удобно, вовремя умершую Джейн.
Поэтому я не смею ни сказать, ни сделать что-либо в его поддержку, даже когда король, хромая, появляется в моих покоях, чтобы посидеть со мной и понаблюдать за тем, как танцуют мои фрейлины, или послушать, как я читаю. Или когда он входит с картой южного побережья с изображением наиболее уязвимых для нападения портов под мышкой, когда я наливаю воду в блюдца для того, чтобы моя любимая пара канареек могла искупаться. Солнце льет в окна и наполняет комнату теплом.
– Осторожнее! Разве они не улетят?
– Нет, они приучены садиться мне на руку.
– А они не утонут? – раздраженно спрашивает Генрих.
Птицы окунают яркие головки в воду и бьют крылышками. Я отхожу в сторону и смеюсь, глядя на них.
– Нет, им нравится купаться.
– Они не похожи на уток, – делает он вывод, наблюдая.
– Нет, милорд. Но, кажется, им нравится вода.
Король еще недолго смотрит на них.
– Наверное, они симпатичны.
– Я их очень люблю, они так красивы и быстры, и иногда кажется, что они почти понимают человека.
– Прямо как придворные, – мрачно заявляет Генрих.
Я смеюсь.
– Вы принесли карту, милорд?
Он взмахивает ею.
– Я иду на встречу с Тайным советом. Мы должны укрепить крепости в каждом южном порту и построить новые. Французы наступают, а Томас Сеймур не сумел их остановить. – Он щелчком пальцев подзывает пажа, ожидающего его в дверях. Тот подходит, и король опирается на его плечо. – Оставлю тебя твоим развлечениям. У тебя ведь не было солнечных дней и птиц, когда ты была женой старика Латимера.
– Нет, милорд, не было. – Я изо всех сил стараюсь подобрать слова, чтобы спросить о Томасе. – Милорд, нам угрожает опасность?
– Разумеется, и виноват во всем этом он. Я велю Тайному совету предъявить Томасу Сеймуру обвинение в измене за утрату королевского флота.
Одна из птиц, потревоженная резким тоном его голоса, взлетает на клетку, и у меня появляется повод отвернуться и легким тоном спросить:
– Не может быть, чтобы он был изменником! Он же всегда был вашим преданным слугой, и вы его всегда любили.
– Я насажу эту смазливую голову на пику, – говорит король с внезапной холодной жесткостью. – Хочешь заключить пари об этом? – И с этими словами он выходит вон.
Тихо, как привидение, я крадусь на половину короля. Иду одна. Своим фрейлинам я сказалась уставшей и сообщила, что иду к себе, чтобы лечь в кровать, а сама юркнула в маленькую галерею, которая вела к тайному проходу в комнаты короля, а потом к внутренней приемной, где он встречался с Тайным советом. Совсем как во сне, я крадусь в одиночестве, не увиденная никем. Именно так я поднималась по круговой лестнице в своем кошмаре: темные ступени, тихая башня… В комнатах никого нет, никакой охраны. Я могу подойти к двери, ведущей туда, где идет беседа, и слушать. Я дала себе слово, что, если услышу, как король приказывает арестовать Томаса, я напишу ему, чтобы предупредить, чего бы это мне ни стоило. Я не могу молча стоять и оцепенело ждать, что будет, пока король делает ставки на голову Томаса на пике лондонского моста.