Вскочив с кровати, Габи схватила в охапку одежду и бросилась в ванную. Прикрыв за собой дверь, она с резким щелчком повернула ключ в замке, хотя и понимала, что Луис Эстрадо и не попытается войти. Это было бы слишком грубо, слишком предсказуемо для такого человека, как он.
Значит, он обедает с ней и дедом… С ее стороны было, конечно, глупо ожидать, что, доставив ее сюда в целости и сохранности, он вдруг отойдет куда-то на задний план и с этого момента она сможет спокойно выбросить его из головы. Этот человек никогда не отойдет на задний план, о его присутствии никогда не удастся забыть.
Быстро натянув одежду, Габи расчесала волосы и хотела было собрать их в привычный узел, но, залюбовавшись их чистотой и шелковистостью, оставила распущенными. Взглянув на себя в зеркало, она отметила, что все еще выглядит бледной и, достав из косметички ярко-розовую помаду, накрасила губы, а затем наложила легкий румянец на скулы.
Эстрадо все еще сидел на кровати, откинувшись на спинку и сцепив руки на затылке. И пока Габи в нерешительности остановилась в дверном проеме, внезапно оробев перед ним, взгляд Луиса медленно скользнул по ее фигуре. На мгновение что-то темное блеснуло в его серебристых глазах и, хотя… хотя это мало походило на угрозу, у нее перехватило дыхание от внезапно появившейся скованности. Плавно поднявшись, Луис открыл перед Габи дверь и легким насмешливым поклоном предложил следовать за собой.
Внезапно Габи замерла на месте. Маленькая девочка, изображенная почти в натуральную величину, улыбалась ей из позолоченной рамы. У девочки были блестящие черные волосы, серые глаза и светло-золотистая кожа. Она выглядела настолько живой, что, казалось, готова сойти с полотна в реальную жизнь, которая не может принести ей ничего, кроме солнца и счастья.
— Это моя приемная мать? — тихо проговорила Габи.
— Да, это Елена Маргарита.
Почувствовав, что боль заполняет ее сердце, и пытаясь как-то облегчить ее, Габи перевела взгляд на следующий портрет. На нем был изображен молодой человек от силы лет двадцати, с вьющимися черными волосами и серыми глазами. В нем еще чувствовалась мягкость, присущая юности, но улыбка тонких губ и надменная посадка головы уже свидетельствовали о том, что вскоре он станет человеком, с которым будут считаться, человеком, которого она, Габи, несомненно, знает…
Габи повернулась к Луису Эстрадо. Он смотрел на нее сверху вниз, и лицо его было совершенно непроницаемо.
— Но… я не понимаю, — проговорила она. — Это… это ведь вы?
Он отрицательно покачал головой.
— Нет, это старший брат вашей матери.
— Брат? Но я…
— И мой отец.
— Ваш отец? — Габи пристально посмотрела на Луиса. — Вы хотите сказать, что вы?.. — Она говорила очень медленно, словно повторяя заученные наизусть слова.
Он кивнул. Уголки его губ тронула загадочная улыбка. С другого конца дома донесся звук гонга, и Луис взял ее под руку.
— Ваш дедушка ждет, так что, — по-испански добавил он, — идемте, моя маленькая кузина.
3
Все это выглядело крайне нелепо. И все-таки на протяжении всего обеда, несмотря на поразившее ее признание Луиса, Габи ощущала, как ее отяжелевшие от усталости веки то и дело смыкаются. В конце концов, разглядывая одну из восхитительных тарелок, она полностью отключилась от разговора, который с большой натяжкой можно было назвать разговором трех человек. После этого она лишь слушала то, о чем говорят мужчины.
Даже сейчас, несмотря на усталость, она ощущала вызывающую самоуверенность Луиса и тогда, когда он, откинувшись на спинку стула, небрежно задел ее ногой, и когда он с улыбкой что-то доказывал старику, размахивая в воздухе своим загорелым пальцем. Был момент, когда Габи и Луис одновременно потянулись за спелыми гроздьями только что сорванного винограда, поданного на серебряном подносе. Их пальцы встретились, и Габи резко отдернула руку. Почти сразу после этого она попросила у своего деда прощения и, сославшись на усталость, вышла из-за стола, лишь чуть заметно кивнув кузену.
Два часа спустя, в сотый раз взбивая подушку и уже окончательно отчаявшись когда-нибудь заснуть, Габи откинула накрахмаленную льняную простыню и на цыпочках подошла к окну. Сквозь зеленую сетку, защищающую от насекомых, она уловила сладкий запах жасмина и другой, почти неуловимый аромат, от которого щекотало в ноздрях, словно от дыма, принесенного ветром.