Нарушение прямого приказа не шутки, каким бы он не был, но оставался еще и сам Аман… Мужчина слегка коснулся его руки там, где под рукавом все еще находилась повязка, скользнув к запястью и сжав его:
— Я не подумал, Нари. Для серьезных тренировок наверняка еще рано, — Амир покачал головой, и прежде чем в который раз сбитый с толку причудливой логикой его господина, а потому опять разозленный юноша успел выдать что-нибудь ядовитое, он закончил, — но посмотреть тебе тоже будет полезно и, надеюсь, небезынтересно.
Смотреть… На него?! Аману внезапно почему-то резко расхотелось язвить, что-либо говорить в принципе, и вообще идея совместных занятий не показалась такой уж удачной. Хватало «шахматных» вечеров!
Тем не менее, вызов был принят. Вольная вольной, хотя хранившееся теперь с немногими оставшимися драгоценностями письмо, скорее напоминало рекомендательные грамоты какого-нибудь посланника, чем документ об освобождении раба: мол, податель сего наш возлюбленный сын, обличенный доверием и милостью и так далее… грозно намекая, что в случае нарушения неприкосновенности данной персоны особо непонятливых — ждет что-нибудь особо неприятное. Аман только удивился своей спокойной реакции на очередной неслыханный дар — толи он и правда больше не сомневался в беспримерной крепости обещаний господина, толи уже смирился и привык ничему не удивляться в его решениях, толи все сразу.
А вполне возможно, что чтобы не говорил князь, беззаботно радоваться юноша попросту не умел. Князь Амир сам сказал, что его слова достаточно… Слова, что дышло, куда повернул, туда и вышло! И клятвы не обязательно нарушать, когда великолепно можно обходить.
Да поставь ему Амир Фахд печать на лбу «свободный, руками не трогать», — куда он денется?! Из крепости, через горы и пустыню, а главное — зачем. У него своего — пара браслетов для танцев, и кинжал, потому что принятых даров не возвращают, и это был именно дар, врученный и принятый, да еще Тарик за свидетеля сойдет… К тому же, ошейник в этом смысле никогда не тяготил Амани: полная свобода всего лишь призрак. Иной владыка в чем-то куда бесправнее последнего раба, а отсутствие ошейника не делает человека безгрешным.
Так что, как ни странно, освобождение затронуло юношу куда меньше, чем те же предстоящие уроки. Оно скорее оказалось знаком, насколько далеко способен зайти, князь, добиваясь взаимности в ответ на свои желания. И вот это было уже опасно, поскольку запросто могло вскружить голову, ведь между наивысшей ценой, назначенной за тебя скучающим господином, и этой упорной неотступной осадой — зияет неодолимая пропасть!
Отрицать очевидное было бессмысленно, и собственные чувства беспокоили и весьма раздражали Амани, потому что яростное неприятие самой мысли о том, чтобы разделить ложе с господином как-то незаметно поутихло. Было ли дело в том, что отгорели былые ненависть и боль, истаял гнев и страх перед возможным насилием, а израненное самолюбие теперь беспеременно ласкалось и урчало сытой кошкой — наверное, все сразу. К тому же, он не старик, страдающий телесной немощью, и не девица на выданье, чтобы хранить целомудрие, а понимание, что у него действительно есть выбор — опьяняло.
Князь не стеснялся называть свои желания, пламя в его темных глазах обжигало так, что перехватывало дыхание и кровь начинала быстрее бежать по жилам, а память издевательски подбрасывала напоминания о мягкой силе обнимавших его рук, спокойной уверенности чутких прикосновений, согревающего шепота над ухом… Но Амир так и не пошел дальше. Не тронул после неудавшегося поцелуя, не тронул в спальне, хотя не мог не заметить подлого предательства тела неуступчивого наложника, именно добиваясь его, а не добивая своей похотью… Бумага это всего лишь бумага, истинную свободу в самом важном для юноши смысле Амир дарил ему каждый миг, словно переворачивая в груди сердце.
Так не в том ли суть! Пожелай Аман наконец осуществить свой выбор, вновь связав себя с мужчиной, он просто не смог бы выбрать никого иного. Чтобы признать это не потребовалось каких-либо усилий, Амир был превосходен во всем, за что брался, и образ прежнего хозяина окончательно поблек в сознании юноши. Как-то не получалось их сравнивать… Да и не нужно наверное, не на рынке же арбузы выбирает!
Амани вновь улыбнулся, вознагражденный в ответ глубоким бархатным взглядом, но улыбка сразу пропала: тогда, разве не утратит он эту обретенную свободу снова, если все-таки ответит на страсть мужчины, и что останется ему потом, когда она отгорит? Второй раз нож, только уже наверняка в сердце? Благо теперь точно не ошибется…
Ну уж нет! Победа или поражение — третьего не дано, а проигрывать Аман не умел и учиться не собирался. Он еще не настолько одурел от непривычно долгого воздержания, чтобы в один ход проиграть партию целиком!
— Нари, — голос князя как всегда едва не заставил юношу вздрогнуть, возвращая к реальности.
Темные глаза смотрели внимательно и серьезно, и разумеется он не мог не заметить, что Амани слушает его замечания о поединке двух разминавшихся воинов довольно рассеяно, напряженно размышляя о чем-то своем. Однако никаких вопросов Амир задавать не стал. Он не ждал, что вольная в мгновение ока перевернет отношение юноши к нему, стерев собой вполне объяснимое недоверие, словно то, что он открыл для себя об этом мальчике, навсегда убрало из сердца мужчины все возможные темные порывы к нему.
— Если ты не хочешь что-то делать, никто не станет тебя принуждать и небо не рухнет на землю от обычного отказа! Ты не обязан заниматься тем, что тебе не по душе, только потому, что я ошибся, выбрав тебе подарок не по нраву…
Вот так и только так. Только лаской, любовью, нежностью и вниманием, потому что это даже не Бастет, и, как видно, юношу необходимо приручать с особой осторожностью. Трудно научить верить того, кто даже не знает, что это возможно…
Но ради тебя, мое неукротимое пламя, я согласен сполна выплатить чужой долг!
Однако слегка нахмурившийся Аман лишь не понимающе взглянул на князя, не сразу догадавшись, что мужчина имеет ввиду: отказа? Не по нраву?… А когда понял, спохватился, досадуя на себя — что и требовалось доказать! В присутствии князя Амира он совершает ошибку за ошибкой. Не позволительно расслабился, отвлекся и дал повод упрекнуть себя в неблагодарности в купе с пренебрежением! И если он этого не сделал, то это князь снова проявил великодушие, тогда как Аленький цветочек допустил промашку, которую не позволял себе даже во время обучения.
— Господин, я всего лишь задумался! — исправляя положение, чтобы вернуться на уже завоеванные позиции, юноша старался говорить непринужденно, смягчая слова легкой улыбкой. — Я благодарен вам и польщен, что вы считаете меня достойным обучаться искусству владения клинком и такого подарка, как тот прекрасный кинжал!
Как дуновение ветра колеблет цветущую ветвь, юноша склонил перед господином голову по окончании речи, но Амир не улыбнулся, и глаза наоборот потемнели. Кончиками пальцев мужчина направил его подбородок вверх, вынуждая прямо взглянуть на себя.
— Ты достоин и большего, Нари! — тихо, но с силой проговорил Амир. — Но тебе в самом деле понравился кинжал и было бы интересно учиться этому?
— Да… — после затянувшейся паузы коротко выдохнул Аман, отстраняясь и отступая.
Создатель, он явно сходит с ума! Ибо подтверждая самые серьезные его опасения: простое прикосновение отозвалось почти болезненным спазмом в груди, постепенно стихая, но не уходя совсем, как будто Князь Тьмы запустил в сердце цепкие лапки, овевая его взмахами ярких крыльев. Прекрасно и жутко… Разве так бывает?
— Тогда что тебя беспокоит? — Амир с разочарованием опустил руку, но настаивать на своем желании докопаться до сути не прекратил. — Просто ответь, что тебя тревожит, это не так уж трудно!
Не трудно… — Аман дернул губами, — действительно! Когда ответ на первый вопрос будет предельно короток: вы!