— Похоже, у тебя открылся еще один несомненный талант! — без обиняков известил приятеля вместо приветствия поздно подоспевший Луджин.
Амани сдавленно зашипел в ответ и сбросил с плеча его руку, неуклонно направляясь к себе: времени подготовиться оставалось все меньше, а за Кадером можно было послать и Тарика, где бы его черти не носили…
— Ты хоть знаешь, — только вздохнул вслед молодой человек, немного задетый пренебрежением нового друга сразу после достигнутого меж ними не так давно взаимопонимания, но все же развернувшись за юношей, который даже не сбавил шага, — кому именно только что так изящно указал на его заблуждения?!
С безумцами не спорят, но наставлять их все же иногда необходимо.
— Некоторое фамильное сходство не трудно было заметить, — отрезал Аман, так и не обернувшись.
— То есть, знаешь, — уточнил несколько обескураженный Луджин, вновь попытавшись его задержать. — Амани, пикировки с этим семейством не бывают безобидными…
По счастью, его прервали прежде, чем на искреннее предупреждение, — окончательно взбешенный юноша, высказал все, что в тот момент теснилось в его душе и ужаленной осой вертелось на языке:
— Не сказал бы, что полностью поддерживаю способ выражения, — вставая вровень с Аманом, догнавший их Кадер с тяжелой улыбкой кивнул юноше, — но хотя твой язык порой бывает острее чем следовало бы, — он был прав!
Последние слова были уже обращены к насупленному Луджину, а за спиной музыканта мрачной тенью маячил все еще катающий желваки Исхан.
— Покорное молчание не пристало свободному и воину, а самая знатная кровь никому не дает права на оскорбления, и унижая даже последнего из черных слуг — невежа умаляет прежде всего свое собственное достоинство. Аман не должен был молчать, к тому же… Джавдат не просто болтал с приятелем о младшем брате — он говорил о своем князе и повелителе, на самом деле достойном только уважения. Да вот в словах его, как раз уважения было чересчур мало…
Замешкавшийся Луджин озабочено прикусил губу:
— Так думаешь ты…
— Нелепо притворяться, что больше никто ничего не слышал и не понимает! — неожиданно взорвался обычно спокойный и доброжелательный музыкант. — Быть может, мне не дано понять, о чем думает совет, но Амир должен знать все, что происходит за его спиной…
— Не думаю, что князь пребывает в заблуждении о своем близком родиче! — сухо оборвал обсуждение Аман, одновременно подводя под ним итог, и обращая внимание на более важное: — Кадер, танец будет сегодня…
Подавитесь все и Джавдат-как-его-там в особенности! Да он теперь даже на углях станцует, и так, что все поганые рты разом захлопнутся навсегда…
Или наоборот, от впечатлений не смогут закрыться до скончания их дней! — последняя мысль заставила юношу злорадно улыбнуться, понемногу возвращая настроение в нужное русло.
Правда, кажется эту его улыбку оценили не совсем верно:
— Аман, может к пиру тебе что-то надо из… от… или твоих снадобий у Сахара попросить? — Луджин похоже лихорадочно соображал, что такое может предложить, чтобы отвлечь Ас-саталь от его явно кровожадных планов, и неловко умолк внезапно для себя открыв, что похоже благодаря княжей звезде буквально за 2 дня научился видеть двусмысленность в любых словах и фразах.
Кадер же оказался более удачливым, потому что в самом деле тут же встревожился о танце юноши, на подготовку которого они потратили столько времени:
— ДА! — мужчина мгновенно преобразился, глядя на Амани такими же горящими глазами. — Все у тебя хорошо и даже лучше, но теперь мы сможем сделать и то, о чем думал я… Звезды во истину с тобой, дешадаб! С Джавдатом и Джинаном приехали Хисеин и Салех, и они уже ждут… но времени мало!!
— Времени нет! — только уточнил Аман, буквально срываясь на бег вслед за напарником и тем же молчаливым Исханом.
Провожая странную троицу взглядом, обескураженный Луджин вслед за несчастным Тариком, пришел к выводу, что наверное и он тоже не зря не подошел в ученики дядюшке Седому лису, знатоку не только человеческих тел, но и помыслов. Если первую часть беседы молодой человек еще понял, и от души хотел предостеречь друга от вмешательства в подковерные битвы, да еще в чуждом ему месте… то окончание разговора заставило его к тому же понять, что в настоящие поэты — будь то музыка, танец, либо пресловутые стихи — он не годится тоже! Он еще вполне в своем уме.
«Зато, — неунывающе определил Луджин, — более талантливого зрителя, слушателя и так далее, просто не найти!»
А зритель, само собой не должен быть единственным!
«Ну, может, и должен, — в некоторых особых случаях…» — Луджин покраснел.
Не обязательно обладать исключительным талантом, чтобы видеть сокрытое. Порой достаточно влюбленного сердца, которое нашептывает подсказки и приметы… А сердце истинно любящее, не способно осуждать такое же чувство.
Парень мудро не стал лезть туда, куда его не приглашали, но в предвкушении потирая руки, поторопился осчастливить каждого встречного и невстречного известием, что сегодня вечером им всем предстоит увидеть что-то грандиозное!
32
Множество драгоценных дворцов возвели от начала времен человеческие руки, а возведут еще больше, но ни одному из них не сравниться красотой и величием с творением Аллаха, создавшего этот мир! Войнам не пристало валяться на камчовых подушках, подобно одалискам, да и не гоже делить братьев по оружию на тех, кто достоин сидеть за одной трапезой, а кто нет. Каменные уступы стали пиршественными ложами, хотя подушки и камча на них все же были… Красные разводы скал сменили собой соревнующиеся с ними твердостью крепостью стены, а расшитое самоцветами звезд чернильное полотнище небосвода над головами пирующих — простерлось сводом кровли, дивный узор которой не дано повторить ни одному мастеру.
Бронзовые чаши пылали, освещая выжженные солнцем пустыни лица свободных воинов: от князя в тяжелом золотом оплечье до самого простого из них, чье достояние — сабля да конь и две переметные сумы с их немудреным содержимым. От Седого Лиса неторопливо беседующего с пожилым хранителем библиотеки, до безусого юнца, неделю назад прошедшего свой первый бой. Они все были здесь — те, кто ведут в сражение и те, кто за ними следует, те, кто говорят на равных с правителями на переговорах, и те, кто изо дня в день несет свою службу в дозорах или на крепостной стене, те, кто не брезгует промышлять караванами, лихие рубаки в шрамах, и те, кто следит за устоями клана, направляя его повседневную жизнь и хранит ведущих хозяйство женщин и их детей…
До поры незамеченный, Аман стоял на ступеньках, смотрел и думал: уж конечно, грядущий миг своего триумфа он продумал до мелочей, потому что если речь идет именно о триумфе, то мелочей не бывает, ведь хороший полководец тоже не полагается лишь на удачу… Но наверное только в этот момент он до конца прочувствовал дух твердыни и понял душу этих людей!
Амир мог играть с ним в шахматы, собирать книги и смеяться шутке какого-то мужчины, сидевшего от него по левую руку. Кадер — поэт каких мало, Луджин — рубаха-парень, мечтающий о своей невесте, даже лекарь Фархад беспокоился о том, чтобы у Аленького цветочка не осталось шрамов от когтей пантерыша… Но это здесь! А там — во всем остальном мире, мире вне клана, — Амир становится Черным Мансуром, добрый и чуткий Сахар тщательно отбирает и сортирует яды, и даже блаженный Тарик скорее сдохнет, вцепившись в глотку врага, чем проведет кого-нибудь тайными тропами в горах…
Это Мансура, где даже на пиру ножны не сияют драгоценными камнями, — а Амани пиров видел достаточно, даже рукоять из цельного изумруда видел! Глаза юноши ловили казалось бы совсем незначительные детали, но кусочек за кусочком — мозаика вставала на свое место, и перед ним разворачивалось панорамное полотно.
И вот теперь было самое время повторить вопрос нынешнего господина: по нраву ли тебе? Ответ — не стоил даже упоминания, и единственное, что сделал Аман, выступая из мрака — сорвал с безупречно собранных волос чеканную заколку!