На лице Кетрин появилось удивление. Она быстро стёрла его, не показывая слабость, но Леон чувствовал это своим нутром.
— Я вижу, ты вкладываешь миллионы в свою внешность, и, всё равно, на модель не тянешь. Тебе бы не помешало скинуть пару килограммов, вместо походов по ресторанам дойти до фитнес-тренера и косметолога. И сделай хоть что-нибудь со своим обесцвеченным блондом, смотреть больно..
Она понимала, что тот просто ищет повод оскорбить её, но было неприятно.
— Ну и что тогда? Хочешь шантажировать моего отца?
— Если бы я хотел того, похитил бы твоего брата. Мы с дядей Джо в хороших отношениях, он ведь друг моего отца, тем более, мы отлично понимаем друг друга, но..
— Но что?
Тут он одним рывком вскочил со своего места на столе и схватил её за подбородок, притягивая к полу, и навис над ней, как скала. Крепкие пальцы, казалось, сейчас сломают ей челюсть.
— А то, дорогая моя, что я не привык получать отказы! И уж тем более от таких, как ты? Да что ты о себе вообще возомнила?
Кетрин буквально заставила себя посмотреть в его глаза снизу-верх, без страха, без робости, с полной ненавистью и смелостью. В эти ужасные глаза, думающие, что знают её наперёд, что смогут прогнуть и заставить бояться. Ей удалось вырваться и плюнуть ему прямо в лицо.
— Ах ты, стерва! Тебе повезло, что я не бью женщин,— сказал он, вытираясь, и нажал кнопку на столе.— Уведите её вон! Достаточно.. на сегодня.
Без приказа охранники были довольно вежливы, помогли ей встать, провожая к выходу и пообещали отвезти домой. Напоследок Кетрин кинула на него ненавистный взгляд.
— Какая ты упрямая, но я всё равно тебя усмирю неволей иль волей, прямо или косвенно,— на последнем слове он отвернулся, зная, что заманил её.
— Ты не посмеешь даже приблизиться к моей семье! Да ты никто, по сравнению, с ними.
— Что правда, то правда. Дядя Джо очень влиятельный человек.. Если я только посмею подумать о том, чтобы причинить ему вред, меня тут же скрутят, и больше никто обо мне не услышит,— интонация этой фразы звучала так, словно мысль не закончена.
Кетрин остановилась, и тогда он продолжил с довольной улыбкой, отвернувшись к окну и показывая этим, что не боится подставить ей спину.
— Но любовник твой никуда от меня не спрячется!
Как хотелось ей закатить глаза, но объяснять было бесполезно. Не терпелось поскорее покинуть эту злосчастную обитель пыток.
— Да делай с ним, что хочешь! Мне всё равно!
— Блефуешь?
Наконец, и он ошибся.
— Нет. Он мне не парень, и не жених, и не муж, и не друг, и никто либо ещё, но ты можешь думать своим извращённым больным мозгом всё, что угодно!
Вот так встреча.
Слёзы капали в стакан горячего кофе, которым Кетрин безуспешно пыталась согреть свои руки под леденящими уличным ветром. Морозы нагрянули внезапно, словно погода пыталась сказать, что только она может понять сердце несчастной девушки. Да, наверное, её больше некому выслушать, ведь сколько бы не говорили, что и богатые тоже плачут, всегда найдётся тот, что повторит банальную мысль, что в мерседесе это делать удобнее. Боль пронзила сердце острым копьём при мысли, что она всего этого не заслуживает, и капли с неба вторили мелким дождиком. Она чувствовала себя одинокой, несмотря на толпы людей рядом, вечно полный гостями дом и ежедневные встречи с подругами.
— Даже животные берегут своё потомство.
Ко всему прочему, теперь ей приходилось ежедневно оборачиваться и шарахаться от каждой проезжающей машины, но сейчас так не хотелось возвращаться домой, что было абсолютно наплевать на чьи-либо угрозы, и с раннего выходного утра, не накрасившись, толком не одевшись и собрав волосы в небрежный пучок, она выбежала из роскошного особняка и поехала в сквер на одинокую скамейку.
— Не сиди на холодном,— услышала она и подняла голову.
Это был Джон. Неожиданно и ожидаемо. В последнее время он зачастил маячить перед глазами, возможно, от того, что она стала чаще появляться в универе, но спрятаться от него было тяжело.
— Нельзя?
— Можно, если хочешь испортить себе здоровье. У тебя уже все уши красные, зуб даю, завтра с температурой сляжешь.
— Как-будто это кого-то волнует.
— Ты сама должна беспокоиться о себе.
— Именно это я и делаю, потому что больше обо мне позаботиться некому.
Она закусила губу, чтоб больше не сболтнуть ни одну свою слабость. Годами она скрывала ото всех свою ранимую душу, воздвигая вокруг неё неприступные стены и играя образ того, кем она не является и не хочет быть. Так безопаснее, так можно спастись от боли: не нападают на тех, кого бояться. И лишь одна фраза заставила её саму открыть ворота враждебному внешнему миру. «Наверное, сейчас я выгляжу так, словно мне очень хочется, чтобы меня пожалели»,— подумала она и впервые за последние дни выдавила из себя слабую улыбку.