— Ну так найди того, кто будет о тебе заботиться.
— И ты туда же? На себя чтоль намекаешь? — как бы не хотелось ей вести себя приветливо, но пришлось съязвить, чтобы пресечь на корню даже малейшие намёки.
— Нет, а в честь чего?
Теперь ей самой стало казаться, что видеть намёки в случайных встречах — очень тупо. Конечно, бывали и так, что навязчивые поклонники преследовали её и крутились рядом как бы ненароком, но это же не значит, что теперь так будет всегда и со всеми. Наверное, стоит начинать доверять людям и верить, что они могут общаться с тобой не только ради денег. А тогда для чего?
— Не знаю, может, у меня уже развивается синдром главного героя.
— Хорошо, тогда расскажи мне, второстепенный герой, что же у тебя случилось такого, что ты готова околеть и слечь в больницу?
Погода становилась только хуже, дождь хоть и стал реже, но ветер срывал тяжёлые капли с деревьев и бросал в лицо, в то время как на Кетрин был лишь лёгкий джемпер, и она вся дрожала от холода. Джон же оделся тепло.
— Нет, я бы с радостью предложил тебе свою куртку, но боюсь ты и в этом найдёшь какой-нибудь намёк для себя. Так что предлагаю зайти за угол, за домами не так ветрено.
Сказано, сделано. Просьба поведать о своих проблемах не была настойчивой, но ей хотелось с кем-то поделиться.
— Говоря короче и не вдаваясь в подробности: никто меня не ценит и не понимает.
— О, как знакомо!
— Тебе тоже это знакомо?
— Нет, у меня есть семья и, хоть друзей у меня немного, зато я уверен в них больше, чем в себе. Но твоя проблема очень распространённая: все и всегда думают, что их никто не понимает.
Только успел сказать он, как она резко остановилась, а вместе с ней и он, не понимая, что в этих словах может быть обидного.
— Что, разве я говорю не правду?
— Правду, но твоя правда нужна не всем. Почему нельзя просто сказать что-то утешительное, пусть даже банальное?
— Это называется искренность. Ты и сама такая прямолинейная, иногда даже через чур,— он старался говорить мягче, но, казалось, процесс уже не остановить.— Ты не даёшь людям понять себя, вот они тебя и не понимают.
— Это называется грубость и бестактность, и не тебе меня судить. Иди отсюда! Не понимаю, почему я вообще сейчас куда-то иду с тобой..
Алло, мам, буду поздно..
Из коридора вкусно пахло заказной пастой с морепродуктами и лобстерами в чесночном соусе: мама Кетрин всегда любила готовить, но глава семейства не считал домашнюю еду достойной своего царского желудка и запрещал ей это делать, дабы «не перебивать аппетит этой вонью», она зашла на кухню в предвкушении, но обнаружила лишь пустые контейнеры на столе, которые кое-кто не удосужился даже донести до мусорки.
— Спасибо, что оставил!
— Не за что, и посуду не забудь помыть.
— Да ты, козёл..
Её потянули за рукав, а Френк вальяжно поплёлся в сторону зала нарочито медленно, словно издеваясь. Ладно, и в холодильнике можно найти что-то съедобное, ведь за целый день она не съела и куска пищи.
— Не ругайтесь. Что вы всё время как кошка с собакой?
Фраза, казалось бы адресованная им обоим, звучала в присутствии её одной. Как бы там ни было, она никогда не могла злиться на свою маму, ведь лишь она одна всегда пыталась её поддержать, пусть это и не всегда получалось так, как надо.
— Мам, ну скажи это ему! Я отвечаю, а не начинаю, а, если я буду молчать, он поймёт, что со мной можно поступать, как угодно и вообще тогда на шею запрыгнет и тебе, и мне.
— Ну, не говори так. Поешь лучше своих любимых круассанов, только из пекарни. Может, это всё-таки заставит тебя улыбнуться? — с этими словами женщина достала из шкафа спрятанную коробочку из картона, перевязанную лентой.