— Красота-а-а…
— Нравится? — спросил довольный черт.
— Очень, — выдохнула я.
— Это ты еще даже внутрь не вошла. Я еще посмотрю на тебя, когда дворец увидишь, — хмыкнул Сема, и мы вошли в этот волшебный город.
Улицы здесь переливались перламутром, словно были выложены ракушками. Впрочем, это было похоже на правду. Я даже нагнулась и поскребла мостовую ногтем, постучала, потопала и пришла к выводу: либо ракушки здесь необычайно твердые, либо они проходят обработку. Второе вернее всего. Сема оживленно посвящал меня в городские сплетни. Так я узнала, что жена лавочника Дрога вертит хвостом перед их работником, а дурак лавочник слепо верит всем вракам жены-изменницы. Еще узнала, что уже небезызвестная мне Монильда фрейлина самой Ее Величества, но, дрянь такая, крутит романы со всеми стражниками, а он, благородный и влюбленный, готов ей простить даже это. Но коварная Моня воротит нос от бедного поэта. А он не бедный! У него богатый внутренний мир! Но Моня ценит только звонкую монету. Стражники тратят на нее деньги, а Сема пишет стихи.
— Бездушная и неблагодарная, — поддержала я водяного черта.
— Не говори так о ней, — возмутился рогатый поэт, — она еще поймет!.. Когда-нибудь.
— Может, тебе найти другую даму сердца? — я сама не заметила, как перешла с чертом на «ты».
— Пробовал, — вздохнул Сема.
— И что? — полюбопытствовала я.
— Они все нюни, млеют от моих стихов, замуж хотят. А она… она неприступная. Мечта-а-а.
— Ясно, — усмехнулась я. — Тебе просто нравится страдать.
— Я же поэт, — он укоризненно покачал рогатой головой, словно я не понимаю очевидного. — Только в страданиях рождается великое и вечное.
— Хочешь жить в веках? — поинтересовалась я.
— Конечно, — кивнул черт.
— Поэт, не лишенный честолюбия?
— А почему бы и нет? — он пожал плечами.
Так за разговорами мы вышли на огромную искрящуюся площадь, в конце которой стоял огромный дворец, взметнувший ввысь высокие остроконечные шпили. И вот тут я лишилась дара речи. Это было невообразимо прекрасное строение. Серебристое, словно созданное из зеркальной чешуи, величавое, утонченное, какое-то воздушное и невероятно притягательное. Сейчас мне больше всего на свете хотелось войти внутрь. Сема с самодовольной ухмылкой проследил за моей реакцией и повел к дворцу.
Волшебство закончилось, когда у дверей меня придирчиво оглядели очередные неведомые существа, мощные и страшные, закованные в чешую, подобную драконьей. Они обнюхали меня, недобро зарычали. Один из них пнул Сему, отчего чертик отлетел в сторону и явно больно ударился при падения. Затем схватил меня за шею и затолкал в огромные двери, выложенные самоцветными камнями.
— Эй, можно повежливей? — возмутилась я, пытаясь освободиться от железной хватки ледяной лапы.
Чудище мне не ответило, только сильней толкнуло вперед. Я оступилась и полетела на зеркальные, словно ледяные плиты, из которых был выложен пол. Коленки и локти, которые успела выставить перед собой, я отбила и теперь шипела от боли. И где мой ненаглядный кровопийца? Он никогда так грубо со мной не обращался, а последнее время так стал даже милым. А с пьяну мне вообще приснилось, что он мне шепчет нежные слова на своем языке. И целовал так… Жаль, что всего лишь сон. Ощущение осталось очень приятным. Только вот я здесь, а моего упыря нет! Неужели допрыгалась княжна?…
Вампир откинулся на стену и закрыл глаза. Кровь уже свернулась, и регенерация латала его изодранное тело. Рядом издыхало чудовище с наивными глазами. Его тело было искромсано острыми когтями Пьющего кровь, пасть с тремя рядами зубов безжалостно разорвана, да, в общем-то, таких обманчив глаз, оно тоже лишилось. Одариан в ярости вырвал их в первую очередь.
— Ох, радость моя, твой должок растет на глазах. Сколько «приятного» я тебе скажу, как только доберусь до твоей ядовитой персоны, — проговорил он, переводя дыхание. — Я сказал — радость? Еще чего, гадость, мелкая зловредная гадость.
Элион открыл глаза и посмотрел на затихшую тварь.
— И чего я его сразу не убил? Что-то совсем размяк. Непорядок.
Вампир поднялся на ноги и тряхнул головой. Неожиданно ему пришло в голову, что он может опоздать, а может и уже опоздал. Его охватило неожиданное чувство паники, доселе совершенно незнакомое ему чувство.
— Вечный мне этого не простит, — прошептал он. — Тьма, к чему вранье? Я себе этого не прощу. Лиора, маленькая глупышка, только будь еще в этом мире. Из-за Грани я тебя уже не вытащу.