По вечерам было ужасно скучно. Свечи давно кончились: в здешних широтах темнело по-южному рано, когда еще не хотелось спать, — вот и приходилось лунными ночами бесконечно прогуливаться по берегу моря, обсуждая друг с другом вечную тему: когда же их отсюда заберут.
Никто не спешил им на помощь.
«Что же Михаил, — мрачно недоумевала Лариса, — неужели он не догадывается, что произошло нечто экстраординарное?»
«Почему Андрей не разыскивает меня? — гадала Ольга Витальевна. — Он давно уже должен был вернуться из Забайкалья».
«Где же мой папа?» — вслух стонала Лиза и уже даже начинала раздражаться на отца за его медлительность. Ей хотелось топнуть ножкой и закатить истерику, чтоб даже чертям стало тошно, но вряд ли кто-нибудь обратил бы внимание на это.
«Почему коллеги не торопятся вырвать меня отсюда? — вздыхала Юля. — Где же пресловутая журналистская солидарность?»
«Ребята из клуба давно должны были поднять шухер, — волновалась Надя. — А Паук? Уж он-то должен беспокоиться обо мне!»
И только Алена, для маленькой коммуны на острове ставшая Алексеем, не желала отсюда уезжать. Как можно уехать от собственного счастья? Она нашла здесь и себя самое, и свою вторую половину. И это было так здорово!
И на четвертый день бойкота обстановка оставалась по-прежнему напряженной. Женщины стали как-то меньше разговаривать друг с другом, экономя силы душевные и физические. Как очумелые, они бродили по дому, пряча друг от друга голодные взгляды. Морские купания были заброшены, прогулки прекращены — все берегли силы для решающего противостояния. Утешало только то, что воды пока было предостаточно, беспокоиться не о чем.
На пятый день бойкота окончательно и бесповоротно кончились продукты. Отныне единственной пищей узниц стали недозрелые персики и вода, слегка протухшая и оттого отдававшая водорослями. Избегая друг друга, пленницы редко выходили из своих комнат, ослабев от голода, и только Алена и Юля проводили вместе долгие часы, сидя на тесном диванчике, наслаждаясь молчаливой поддержкой друг друга.
На седьмой день стало ясно, что запасы воды тают быстрее, чем ожидалось. А в небе опять сияло палящее солнце, не предвещавшее дождя. От зеленоватых персиков мерзко бурчало в животе, желудок отказывался переваривать недозрелую пищу. Вскоре почти все отказались от них, предпочтя острым резям в животе, сгибавшим тело пополам, тупую ноющую боль, которая чем дальше, тем меньше беспокоила голодающих.
Первой не выдержала Лиза.
— Зачем? Зачем мы добровольно мучаем друг друга? — прошептала она упавшим голосом. Она хуже всех переносила лишения, воспринимая их как наказание, придуманное лично для нее. — Мы сами устроили себе эту пытку!
Она уронила голову на тонком стебле ослабевшей шеи, и тихие жалобные слезы покатились по щекам. По утрам у нее перед глазами роились черные мушки с белыми хвостиками — предвестники начинающегося малокровия.
Молчание остальных было больше похоже на согласие, чем на протест.
— Если б хоть это на него действовало, — пробормотала Ольга Витальевна, постепенно сдаваясь. Ей было нехорошо, перед глазами то и дело возникали странные фиолетовые круги, которые казались настолько реальными, что их можно было потрогать рукой.
Теперь она не была уверена в необходимости борьбы.
— Действительно, голодовка — это не метод, — вздохнула Лариса. Она тоже тяжело переживала вынужденные ограничения в еде. Ей казалось, что от этого она блекнет и стареет прямо на глазах. Что скажет Михаил, когда она выберется отсюда? Кого он увидит? Поседевшую старуху с обвисшими брылями на лице?
Желтоватую мумию с пергаментной кожей?
— Дурацкая идея! — буркнула Надя. — Небось он там хихикает над нами, обжираясь всякими деликатесами. А мы чего ради дохнем без жратвы? Ради чего? Все равно никуда нам отсюда не деться!
Грустный вздох пронесся по воздуху — было ясно, что даже смерть не избавит пленниц из неволи.
— Но если мы сдадимся теперь, то так ничего и не добьемся от него, — убежденно проговорила Юля, последняя из сторонниц бойкота. — Надо держаться дальше!
— А если мы умрем, — запальчиво выкрикнула Лиза, — он выбросит наши тела в море, а на наше место привезет других, более сговорчивых!
И все мрачно замолкли, осознавая ее правоту. В тот вечер никто так и не осмелился предложить закончить этот чудовищный эксперимент, боясь показаться малодушным.
Слабо сжав бессильную руку Юли, Алена молчала.
В глубине души ей хотелось умереть на этом острове, чтобы только не возвращаться домой, в тот чужой и враждебный мир. В мир, где было столько непонятного и неприятного, в мир, где она не знала, кем была на самом деле. Она ненавидела тот мир и желала остаться здесь навсегда вместе с Юлей. И горячо молилась об этом, не смея высказать вслух кощунственную мысль.
А тот, кто наблюдал за ними, удовлетворенно улыбнулся: затянувшемуся протесту скоро конец. И тогда жизнь наконец-то войдет в нормальную колею.
Луна поднялась высоко над морем и застыла в окне, беспокоя смеженные веки своим фосфорическим сиянием. Лизе не спалось. Море мерно плескалось у подножия утеса, шепча о том, что бесполезно бороться с ветряными мельницами, о том, какая же она, Лиза, дура, если идет на поводу у других. И неужели это она, Лиза, та, которая была известна в артистической тусовке независимостью своих суждений?
Поднявшись с постели, девушка на цыпочках прокралась из комнаты.
Дом мирно спал. Стараясь не шуметь, она поплотнее затворила дверь и спустилась в холл. В темноте ослабевшие руки с трудом нашарили пульт. Телевизор с готовностью озарился голубоватым свечением. Встав лицом к экрану, Лиза дрожащим голосом начала заготовленную речь:
— Игорь Георгиевич, я бы хотела поговорить с вами. — робко произнесла она, запинаясь от волнения. — Я хотела сказать… Что я полностью на вашей стороне! Вы знаете, честно говоря, я вас очень уважаю. Я вами восхищаюсь!
Я полностью согласна с вами и принимаю все ваши условия.