– Франко…
– Я хочу знать, – требовательно произнес он, потянув ее обратно, чтобы снова заглянуть в глаза. – Расскажи мне, что в нем было такого особого?
– Я не хочу об этом разговаривать! – На глазах у Полетт выступили слезы.
– А я хочу. Я предложил тебе все, что у меня есть, а ты ушла… Притом, что хотела ты именно меня.
– Нет!
– Si… – прорычал в ответ Франко.
– Минутное желание – это не главное! – крикнула Полетт.
– Но без этого ничего не бывает, – заявил Франко с обезоруживающей простотой.
И реальность этого факта, словно нож, резанула по сердцу Полетт. Мучительное рыдание вырвалось из ее груди. Пять лет замужества прошли впустую.
– Не плачь… – Франко неловко провел указательным пальцем по ее мокрой от слез щеке, и она почувствовала согревающее тепло, идущее от его руки.
Сознание того, что она не в силах противостоять порывам своего тела, терзало Полетт. Ты – дочь своей похотливой матери, твердил ей внутренний голос, всякий раз вызывая чувство стыда. Франко стал гладить ее по голове, и она не выдержала и прижалась щекой к его груди, ощущая жар его тела под тонким батистом сорочки.
– Maledizione[2]! – глухо пробормотал Франко, опуская ее податливое тело на постель. – Рядом с тобою я просто не в состоянии сдерживать себя – словно подросток!
Он буквально дрожал от возбуждения. И чего это вдруг она столь доверительно прижалась к нему? Впрочем, не все ли равно? Полетт вдруг стало удивительно хорошо.
– Ты моя… ты всегда будешь моей, – прошептал Франко хрипло.
Но вдруг рука его соскользнула с ее трепещущего тела, поскольку со стороны холла послышался противно дребезжащий звук. Франко поднял голову и зло выругался по-итальянски. Секундою позже он поднялся с кровати. Вспыхнул свет.
Прошло несколько секунд, прежде чем Полетт услышала, как Франко что-то быстро говорит по-итальянски. Наконец он с силой швырнул трубку на рычаг, и где-то в глубине квартиры хлопнула дверь…
Полетт с трудом возвращалась к реальности. Господи, что случилось? Может, он получил плохие известия о своем отце? Полетт вскочила с кровати. Ей вдруг захотелось побежать за ним, предложить свое участие, – и в тот же момент, когда она обнаружила в себе эту потребность, она остановилась и снова рухнула на кровать.
Боже мой, что же с нею происходит? Что творится в ее голове? Шесть лет она твердила себе, что ненавидит этого человека, – и всего секунду назад испытала настоятельнейшую потребность броситься к нему, облегчить его боль, насколько это в ее силах. Она со страхом пыталась разобраться в своих чувствах.
События последних двух дней ошеломили Полетт. Она вдруг застыдилась того, что не смогла противостоять домогательствам Франко. Впрочем, неудивительно, решила Полетт, что ее чувства пришли в такое смятение. Ведь она до сих пор не знала того, с чем большинство женщин знакомится еще в ранней юности. Желание – это не любовь, но, может быть, присущий ей пуританский нрав заставляет ее вести себя так, словно это одно и то же?
Полетт не помнила, сколько пролежала так, пока, подняв взгляд, не обнаружила, что Франко стоит в дверном проеме. Немой и неподвижный, словно статуя.
Испуганная его агрессивным взглядом, она тяжело вздохнула.
– Что случилось?
– Почему ты не сообщила мне, что твой отец попал в больницу? – зло произнес Франко.
– Откуда ты узнал? – широко раскрыв глаза, спросила Полетт.
– Мой помощник Протос пытался с ним сегодня связаться. Он поставил меня в известность о случившемся, и я только что поговорил с доктором Марплом.
Полетт побледнела как мел.
– Почему ты мне не сообщила об этом? – сурово повторил Франко. – Почему не сказала, что у него депрессия?
Напуганная его суровым тоном, Полетт неуверенно поднялась с кровати.
– Я думала…
– О чем ты думала? Что для меня это не имеет значения? – Гнев Франко, казалось, был столь велик, что он с трудом выговаривал слова. – Выходит, ты считаешь, я способен довести человека до самоубийства?
Полетт вздрогнула.
– Я просто решила, ты сочтешь… что это не имеет отношения к делу.
– Не имеет отношения! – передразнил ее Франко.
– Папа очень переживает, что так подвел тебя, – услышала она свое слабое возражение.
Он смотрел на нее так, будто видел впервые. И было совершенно ясно, что ему не нравится то, что он видит.
– Прошлой ночью ты даже не пыталась рассказать мне, что твой отец так страдает… ты даже не намекнула, что он способен на… самоубийство.
– Я не думала, что для тебя это столь важно.
Побледнев, Франко отвернулся, руки его сжались в кулаки.
– Кажется, мне никогда прежде так не хотелось ударить человека, как сейчас, – гневно бросил он. – Неужели ты считаешь меня столь бесчувственным? И подумать только, я чуть не стал заниматься с тобою любовью! Да что уж такого подлого я совершил, чтобы относиться ко мне подобным образом?