– Да ты ведь описываешь его как монстра, Франко, – изумилась Полетт.
Неожиданно для нее он рассмеялся.
– Для тебя, вероятно, умеренность во всем – это своего рода священная корова для индуса, верно? Все, что пристойно и достойно, все, что абсолютно предсказуемо…
Она отвела от него изумленный взгляд.
– Но ведь ты говоришь о собственном отце…
– Он жутко капризен, болезненно горд – и, безо всякого сомнения, горько обижен тем, что силы его убывают. Ему хочется бороться за жизнь до последней капли крови, и, пожалуй, он умрет, проклиная всех тех, кто пережил его хотя бы на один день.
– Включая тебя?
– Надеюсь, что нет. – Лицо Франко потемнело, но он тут же невозмутимо пожал плечами. – Однако я вовсе не собираюсь быть бледной тенью своего папаши. Он слишком уж непредсказуем, любит удивлять людей. Он может напялить на себя овечью шкуру, а секунду спустя превратиться в лютого хищника…
– То есть совсем как ты, – пробормотала Полетт в ответ.
Ну и что же тебя там ожидает? – задавала она себе вопрос, отводя глаза от испытующего и всепроникающего взгляда Франко. Посмотри, как он безжалостен к тебе. Подождал, пока мы поднимемся в воздух, и только потом объявил, что уготовил для тебя длительную пытку. Но он не дождется, чтобы ты полюбила его. Прелюдией к любви должны быть уважение, взаимное влечение и общность взглядов.
Как только могло прийти ему в голову, что она сможет продать сведения о близящейся смерти его отца тем, кто побольше заплатит? Полетт вздрогнула от отвращения. Ей стало не по себе. Да и кто воспримет подобное обвинение без содрогания? Значит, он не верит ей? Ни на грош не верит? Почему же он такой недоверчивый? Что же сделало Франко таким? Полетт вспомнила его слова о том, что знание – грозное оружие в руках женщин и что исходит сей факт из самой женской натуры. Несомненно, Франко когда-то жестоко обжегся при общении с одной из представительниц ее пола, и память об этом терзает его, заставляет быть настороже, делает циничным и подозрительным… Но почему она позволяет ему доводить себя до такого состояния? Какое это все имеет для нее значение? Между нею и этим мужчиной нет ничего, кроме ее… патологического влечения к нему. Унизительная страсть с ее стороны, похоть – с его. Хотя, пожалуй, похоть – слишком сильное слово. Судя по всему, Франко руководствуется скорее стремлением к мести, нежели сексуальными побуждениями. Секс – это лишь повод, посредством которого он стремится отомстить ей за то, что она пренебрегла им когда-то. Неужели он полагает, что сможет заставить ее влюбиться в него?…
Подавив очередной нервный смешок, Полетт вдруг почувствовала новый приступ неприязни к Франко.
– Ты провонял чужими духами. Пожалуй, тебе следует принять душ. – Предложение это столь неожиданно сорвалось с уст Полетт, что трудно было сказать, кого из них сильнее ошеломили произнесенные ею слова.
– Что? – переспросил Франко, уставившись на нее холодным вопрошающим взглядом.
Полетт наигранно сморщила носик.
– Этот запах прилипает, как губная помада к воротничку.
– О чем, черт побери, ты говоришь?
– Дама оставила на тебе свой автограф, саго, – проронила она елейным голоском. – Ее духи! Ты ими насквозь пропах.
Лицо его озарилось улыбкой.
– Из тебя бы вышел чудесный сыщик… Я так и вижу, как ты, прячась от дождя в подворотне, выслеживаешь какого-нибудь бедолагу, изменяющего по соседству своей супруге. К несчастью для тебя, Полетт, я не женат…
– Я не имею ни малейшего желания знать, чем ты занимался прошлой ночью! – воскликнула Полетт. – Мне все равно, но как ты можешь…
– Это не могло произойти прошлой ночью, – не спеша проговорил Франко. – К тому же сегодня утром я уже принимал душ.
Взбешенная его насмешливым тоном, Полетт подскочила.
– Да мне плевать, когда и с кем ты занимался любовью!
Франко лишь лениво потянулся.
– Это одна моя секретарша из нью-йоркского филиала. Молода, красива, изумительные золотисто-каштановые волосы… Прелесть, а не девочка! – задумчиво описывал он, сложив в поцелуй свои чувственные губы. – Она была такой страстной и горячей – впрочем, как и я. Я овладел ею во время перерыва на завтрак.
Изумленная, что Франко может столь открыто и цинично признаваться в подобных поступках, Полетт задохнулась от возмущения.