— Вы заманили меня в ловушку, — шепчу я. — Использовали меня…
— Как и ты меня, — парирует Эдмунд спокойно. — Ты так желала получить ответы на свои вопросы, так желала избавиться от печати…
— Еще неделю назад я о ней даже не подозревала, — не воображает же он, будто сможет возложить всю вину на меня?
— Но едва узнав, ты пожелала избавиться от нее немедля, пусть часть тебя и сомневалась в правильности этого решения…
— Нет!
От моего вскрика Катерина вздрагивает и открывает глаза. Смотрит на меня непонимающе, потом бросается к кровати, опускается на край постели, заглядывает обеспокоенно мне в лицо.
— Роза, ты очнулась. Как ты себя чувствуешь?
Эдмунд исчезает, но я не могу избавиться от ощущения, что он насмехается надо мною, такой наивной, доверчивой, так легко отринувшей любовь к папе и принявшей за истину слова привидения, о котором и знать не знала три дня назад.
— Роза?
— Все… все хорошо, — если бы так! — Я прекрасно себя чувствую, ничего не болит и… — я спохватываюсь вдруг. — Сколько прошло времени?
— Ты была без сознания почти сутки, — отвечает сестра ласково, гладит одной рукой меня по щеке, а второй проводит вдоль плеча, не касаясь его, и я понимаю — Катерина пытается провести диагностику, оценить мое физическое состояние, не полагаясь на мои заверения.
Качаю головой, сбрасывая ладонь сестры, и отодвигаюсь от нее на другую половину постели, разрывая возможный контакт.
— Как я вернулась?
— Тебя перенес горгул, агент Департамента Глубокого Искусства, — Катерина морщится, заметив мое недоумение. — Я позже тебе объясню, что это за организация такая.
Горгул?
— Как его зовут? — уточняю с неожиданным волнением. — Он представился?
— Конечно. Агенты ДГИ любят тыкать своими «корочками» по поводу и без, впрочем, он, как выяснилось, уже появлялся здесь на днях, правда, в человеческой ипостаси. Стром Гивенс.
Имя кажется знакомым, но лица не припоминаю.
Однако и это неважно сейчас.
— Роза, я должна провести диагностику и убедиться… — начинает Катерина, но я жестом перебиваю сестру.
— Позови, пожалуйста, господина Кейри.
— Что?
— Позови…
— Я все прекрасно расслышала, нет нужды повторять, просто не поняла, он-то тут зачем?
— Тери, позови его, пожалуйста, — я смотрю с мольбой в глаза Катерины и вижу искреннее недоумение, растерянность, настороженность.
— Но зачем, богов ради?
— Диагностику проведет он.
— Что?!
Я отворачиваюсь, не желая больше смотреть в глаза сестре — и чтобы она видела мои, видела в них отражение охвативших меня чувств, бьющихся в сознании мыслей.
— Послушай, Роза, ты только-только пришла в себя и, должно быть, не совсем ясно все понимаешь…
— Я все прекрасно понимаю и поэтому настаиваю на присутствии господина Кейри.
— Но он же всего-навсего…
— Если ты беспокоишься о соблюдении приличий, то пригласи и леди Грейн, если она дома.
Катерина не находится с ответом — я догадываюсь об этом по растерянному молчанию, за которым ощущаю обиду, горькую, почти детскую. Наверное, будь я сейчас на месте сестры, я бы тоже обиделась на отказ от диагностики, на столь резкую отповедь, на странное поведение без объяснения причин.
— Может быть, Элан… — не сдается Катерина.
— Тери, пожалуйста, пусть зайдет Фабиан, — повторяю сквозь стиснутые зубы.
— Хорошо, — неожиданно сестра смиряется, встает и выходит.
Едва Катерина исчезает за дверью, как я суетливо оглядываю комнату, опасаясь появления Эдмунда, но, к немалому облегчению моему, сестра отсутствует недолго и возвращается с Фабианом практически сразу, словно ведун ожидал в коридоре возле нашей спальни. Я вижу, как Катерина смотрит неодобрительно то на него, то на меня, одаривает Фабиана отдельным предостерегающим взглядом и вновь выходит. Молодой человек приближается к кровати, осматривает меня придирчиво, подозрительно.
— Все-таки это была печать, — произносит вдруг без всякого выражения.
— Печать, — соглашаюсь я с уже известным фактом.
— Я был прав.
— Да, — я провожу рукой по волосам, растрепанным, грязным даже на ощупь, затем запоздало поправляю широкий ворот сорочки — пугало огородное, да и только. Никак не блестящая светская красавица. — Любишь быть правым?
— Люблю, — не отрицает Фабиан и опускается на край постели. — А ты нет?
Неопределенно пожимаю плечами.
Конечно, люблю. Особенно когда уверена в собственной правоте, когда полагаю ее единственной истиной в этом мире.