Дорогой Хьюго.
Лaypa сказала, что вы еще всплывете, и, как всегда, оказалась права. Для вас это может быть, станет сюрпризом, но я рад, что вы живы. И теперь постарайтесь понять ситуацию, в которой мы все оказались. Ваше возвращение в Италию невозможно. Последствия такого шага представить нетрудно. Я дал письменные показания и при необходимости выступлю в суде. Местные власти считают дело закрытым. Пожалуйста, не пытайтесь открыть его заново. Довольствуйтесь Нью-Йорком. Венеция осталась в прошлом.
Вежливое, хотя и достаточно твердое предупреждение. Форстер представлялся человеком здравомыслящим и благоразумным, но и готовым в случае чего отстаивать свои интересы с привлечением судебной системы Италии. Важным показалось Эмили и отсутствие какого-либо упоминания имени Лауры Конти.
– Я дал письменные показания, – пробормотала она. Тем не менее Форстер определенно нуждался бы в поддержке Лауры в случае нового судебного расследования.
Тон заметно изменился примерно через восемь месяцев.
Американские адвокаты? Вы доверились им, Хьюго? Конечно, нет. Это ниже вашего достоинства. К тому же мы теперь тоже в состоянии позволить себе адвокатов. Деньги, как известно, дают возможность покупать лучшее. А деньги у нас есть благодаря книге. Вы ведь ее видели, правда? Если нет, я вам пришлю. С автографом. Там, разумеется, изложена моя версия. Черным по белому. Как гласит пословица, что написано пером… Почитайте и задайте себе вопрос: а так ли уж я хочу, чтобы все это продолжалось?
Эмили просмотрела еще пять коротких посланий, отметив. что тон их постепенно менялся, отражая раздражение, злость и Даже страх. Она подошла к последнему и начала читать, преодолевая внезапно накатившее чувство стыда.
Отчаяние проступало во всем, в том числе в почерке: Форстер писал печатными буквами, как ребенок, пытающийся привлечь внимание взрослых.
И это ПОБЕДА? Сжечь мою книгу! Заморозить наши банковские счета! Чем мы заслужили такое, Хьюго? Прищемили твое тщеславие! Или дело в другом? Так СЛУШАЙ. ОНА НЕ твоя. Никогда твоей не быт. И никогда не будет. Я скорее умру, чем допущу это. Подумай, вспомни, кто я и каким могу быть, и ты поймешь – это правда.
Тебе не победить. Даже если подкупишь всех до последнего судей в Италии. Будешь настаивать на моем возвращении, и, клянусь, и вернусь. Вернусь и сделаю то, что должен был сделать уже давно. Положу конец твоему жалкому существованию. Раз и навсегда. ДЕРЖИСЬ ОТ НАС ПОДАЛЬШЕ.
Эмили вздохнула и положила письмо на колени, ненавидя и презирая себя за непрошеное вторжение в чужую жизнь, в чужие дела» в чужую драму.
«Она не твоя. Никогда не была. И никогда не будет».
Не здесь ли причина всех бед и несчастий Хьюго Мэсситера? И не была ли Лаура Копти, женщина, прячущаяся от дневною света, как испуганная лань, той, кого он любил? Если так, то получалось, что Дэниэл Форстер не только подорвал репутацию Хьюго, но и отнял у него нечто куда более ценное, нечто такое, что нельзя восстановить по суду или поправить за деньги.
Эмили вернула на место фотоальбом и документы, удостоверилась, что не оставила следов, и присела на низкую табуретку, которую принесла с собой из апартаментов. Ей было не по себе. Что сказать Фальконе? И кто дал ей право влезать в личную жизнь Мэсситера?
Убиты два человека. С Хьюго Мэсситером их связывали лишь не вполне ясные финансовые интересы. Их смерть причинила ему значительные неудобства.
– Бедный… – пробормотала она, и в этот момент чья-то рука легла ей на плечо.
Эмили проглотила рванувшийся изнутри крик, обозвала себя слоном из лексикона инструктора в Лэнгли и обернулась.
Удивительно, но Хьюго Мэсситер даже не рассердился.
– Палаццо выглядит чудесно, но я не припоминаю, чтобы просил вас заниматься и этой комнатой. Хотя, конечно, спасибо за любезность.
– Простите. – Пристыженная, она обхватила себя за плечи… – Не смогла удержаться. Хотелось… кое-что понять.
– Могли бы просто спросить. Так легче.
– Я бы не знала нужных вопросов.
– И то правда.
Он убрал руки. Скользнул взглядом по комнате.