Коста прыгнул, рванул на себя Рафаэлу и вместе с ней рухнул на пол. Браччи растерянно заметался, не зная, что делать: то ли хватать заложницу, то ли встречать яростно атакующего врага, пистолет которого выплевывал в его сторону смертоносные кусочки свинца.
На левом плече Браччи расцвел красный бутон. Теплая кровь брызнула в лицо Нику. Старый револьвер дернулся еще два раза, ссылая пули в никуда.
Со всех сторон слышались крики перепуганных актеров, бесцеремонно выдернутых со сцены и брошенных в неуютную опасную реальность. Рандаццо неспешно подошел к свалившемуся Браччи, прицелился и выстрелил еще раз, в голову.
Тело дернулось. Револьвер вывалился из безжизненных пальцев и со стуком упал на мраморный пол.
Резкий запах пороха ударил в нос, и Коста невольно поморщился. Но то, что произошло затем, было еще отвратительнее. Выступив в роли самозваного палача, Рандаццо пнул мертвеца в спину, и тот перекатился на бок. Дешевый хлопчатобумажный пиджак, который Ник видел на Браччи еще в мастерской, распахнулся, обнажив окровавленную грудь.
Спокойно, не обращая внимания на общее смятение, комиссар склонился над жертвой, потом, словно заметив что-то, опустился на колено, откинул полу пиджака и хладнокровно засунул руку во внутренний карман, откуда через секунду извлек связку ключей с желтой ленточкой на кольце.
Он поднял голову.
– Вы это искали? – Крик комиссара разнесся по залу. – Вы это искали, инспектор? Фальконе!
Коста помог Рафаэле подняться. Руки у него дрожали. Увиденное не укладывалось в голове.
– Это ее ключи? – снова крикнул Рандаццо, продолжая рыться в карманах мертвеца и не замечая нарастающей у него за спиной суматохи.
Сгорая от ярости, Коста шагнул к человеку в черном костюме, запачканном кровью Альдо Браччи, и вырвал у него пистолет.
– Вы арестованы, комиссар. Надеюсь увидеть вас за решеткой.
Рандаццо рассмеялся ему в лицо:
– Что? Ты серьезно? Да вы трое, похоже, совсем спятили. Я…
Громкий протяжный крик, похожий на вой и почему-то знакомый Нику, не дал Рандаццо продолжить. Комиссар повернулся и вдруг застыл с открытым ртом. Кровь мгновенно отхлынула от щек, а по бесстрастному еще секунду назад лицу растеклось выражение ужаса.
Коста стоял спиной к толпе, но все равно узнал голос, глубокий, напитанный яростью рев отчаяния. Кричала Тереза Лупо, и в потоке изрыгаемых ею путаных слов Ник разобрал свое имя.
Две выпущенные наугад пули – таким был прощальный подарок Альдо Браччи отвернувшемуся от него миру.
Ник уже знал, что случилось. Знал даже, что увидит, когда наберется храбрости повернуться и посмотреть.
Сцена была в духе Караваджо: глубокая полутень, омытая масляными лучами умирающего солнца. Перони на коленях над неподвижной фигурой, бессловесный, потерянный, с беспомощным выражением на искаженном болью лице. Рядом с ним с тряпкой в руке Тереза, пытающаяся сделать что-то, что-нибудь. И красная лужа, растекающаяся под человеком на каменном полу.
Голова Лео Фальконе покоилась на коленях у Эмили Дикон, его загорелое лицо было повернуто к ним, глаза смотрели в пустоту, рот открыт, и вытекающая между губ струйка крови падала на ее белые ангельские крылья.
Часть IV
Невинные
Глава 1
Лето 1961 – го выдалось холодным. Промозглые горные туманы повисли над семейным шале у деревушки Пре-Сен-Дидье, что расположилась на перевале Сен-Бернар. Низкие тучи на неделю скрыли из виду устремленную в небо громаду Монблана, увенчанного снежной шапкой надменного и равнодушного скалистого великана, отделяющего этот дикий краешек Северной Италии от Франции и Швейцарии. Без горы мальчик, которому только что исполнилось семь лет, чувствовал себя потерянным. В долгие и одинокие летние каникулы гора дарила утешение и заменяла компанию. То был год – об этом ему напомнил некий странный внешний голос, – когда он нуждался в компании больше всего. Мальчик сидел за старым длинным деревянным столом, настолько грубым, что его, казалось, делали топором. Один в знакомой гостиной. И все же не совсем один.
– Ты так и не посмотрел, – сказал голос. Старческий и тоже знакомый.
– Я не хотел.
Говорил, оказывается, он сам. Но уже постаревший. Может быть, поумневший. И грустный. Ребенок не верил в призраков. Его отец, практичный невозмутимый бухгалтер, много лет считавший деньги крупных северных корпораций, не позволял такой ерунды. Он, например, выбросил несколько привезенных Лео из интерната книг, посчитав их чересчур фантастическими и потенциально опасными для незрелого детского ума. Артуро Фальконе был – и не уставал об этом напоминать – человеком, который всего добился сам. Поднявшись из нищеты и хаоса Второй мировой войны, он подрабатывал по ночам барменом и официантом, чтобы закончить колледж. Все в жизни маленького Лео Фальконе имело своим источником этого странного, холодного, бесстрастного человека, родителя только на бумаге, фигуры удаленной, появлявшейся лишь по праздникам, когда он большую часть времени проводил в кресле с газетой и стаканчиком, погруженный в какие-то свои мысли. Лео был всего лишь ребенком, и потому выражение благодарности, которой отец, несомненно, заслуживал, давалось ему с немалым трудом.