Его глаза почти темнеют. Он притягивает меня к краю кровати.
— Ванесса Харт, — шепчет он мне в губы, — с удовольствием.
Я сжимаю бёдра вокруг него, ночная рубашка неприлично топорщится на талии, но его пристальный взгляд не отрывается от моего лица. Он рычит — опасный рык принца-оборотня, который вот-вот потеряет контроль. Его губы наказывают мои, неумолимые, сладкие и греховные, его язык проникает в мой рот и пожирает то, что от меня осталось, а его пальцы сжимают средоточие моего желания. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного. Так красиво. Так любима.
Возможно, я больше не буду чувствовать себя так, как сейчас.
Я выгибаю спину, когда Син касается меня, и мрачные мысли быстро растворяются в волнах напряжения и потребности, захлёстывающих меня изнутри.
— Не останавливайся. — Пожалуйста, не останавливайся.
И он продолжает.
На следующее утро я просыпаюсь с нервным подёргиванием и тихим дыханием, мои ноги переплетены с ногами Сина, его шесть кубиков пресса напряжены под моей головой, а неистовая твёрдость прижимается к моему запястью. Его глаза открываются через секунду после моих, и он вздрагивает, будто вообще забыл, что пришёл сюда. На самом деле, это больше похоже на то, что он дёргается. Довольно нелюбезно для принца, который ловко целовал меня несколько часов назад. Я чуть не смеюсь, но он пристально смотрит на меня.
— Я не жаворонок, — заявляет он. Его руки нащупывают опору на моей кровати, и он садится, поднимая меня за собой и устраивая на сгибе своей руки. Он смотрит на моё окно, на солнце, поднимающееся над двумя шипящими змеями. Мы определённо пропустили завтрак. Он морщит лоб. — Я также не сплю допоздна. Никогда.
Я облизываю губы, радуясь, что наша генетика оборотня избавила нас от утреннего запаха изо рта, и кладу бледную руку ему на грудь. Это ужасно несправедливо, что он такой красивый. Его кожа переливается на солнце, такая же золотистая, как и волосы. Нервы трепещут и мечутся по моему животу, как сотни светлячков. Я… я не знаю, что с собой делать. Сесть? Встать? Натянуть одеяло до подбородка и надеяться, что он не увидел целлюлит на моих бёдрах? О Боже. Возможно, он не видел меня полностью обнажённой, но он видел отдельные фрагменты. И, возможно, мы не со всем разобрались, но это было больше, чем раньше. Это было… это было…
— Твоё молчание настораживает, — говорит он. — Ты расстроена из-за прошлой ночи или наслаждаешься этим? — Затем, понизив голос, он бормочет: — Ненавижу, что не могу сказать.
Я прикусываю губу, пока его большой палец не вмешивается.
— Ванесса, — он нежно касается моих губ, — мне действительно нужно, чтобы ты ответила на этот вопрос.
— Я… не расстроена, — наконец говорю я, отваживаясь взглянуть на него. Он смотрит на меня прищуренными глазами, изучая так тщательно, что с таким же успехом я могла бы быть полностью обнажённой. — Это не так, — обещаю я. — Это просто…
— Да?
— Я никогда… ни с кем такого не делала, и я никогда раньше не просыпалась с парнем.
Он на мгновение задумывается, а моё сердце всё это время колотится так, словно я в свободном падении.
— Ты когда-нибудь…
— Нет. — Боже. Я подумываю о том, чтобы натянуть одеяло на пылающее лицо. Могу представить, что сказала бы Селеста: «Если ты собираешься бежать на вторую базу, ты должна, по крайней мере, суметь сказать об этом». Но говорить об этом с ней — это совсем не то же самое, что говорить с Сином. Во-первых, потому что она знала обо мне всё, хорошее и плохое. Во-вторых, потому что она рассказала мне гораздо больше, чем я хотела бы услышать (у Марка довольно маленький указательный палец, но его скорость нажатия кнопок на контроллере PS5 определённо пригодилась). И, в-третьих, потому что тогда не она поцеловала бы меня.
Син выжидающе смотрит на меня, ожидая продолжения. Я накручиваю на палец фиолетовую прядь волос.
— Я прошла весь путь только один раз, но Селеста… Она сказала, что это не считается. — В её защиту можно сказать, что Грант Остин едва успел снять штаны, прежде чем кончить.
— Понимаю. — Он по-прежнему пристально наблюдает за мной, и его сердце нервно бьётся. — Итак… никаких жалоб?
Непрошеная улыбка появляется на моих губах.
— Нет. Никаких жалоб, Синклер. А у тебя?
Он берёт меня пальцем за подбородок и притягивает к себе для поцелуя, от которого у меня поджимаются пальцы на ногах.
— Ты само совершенство, Ванесса, — говорит он. Правда. Светлячки в моём животе размножаются тысячами.