— Не прикасайся к моей дочери.
Парень рычит и выпрямляется. Он примерно на фут выше моего отца. Может быть, и на фут шире. А папа — он смотрит на парня снизу вверх будто мальчишка с дрожащим подбородком и сопливым носом.
— Я не спрашиваю у тебя разрешения. Ты можешь уступить или столкнуться с последствиями для себя и своей семьи, — парень хватает папину дубинку, и она почти мгновенно рассыпается в его руках, превращаясь в пластиковое конфетти, осыпающее волосы Селесты. Я хочу собрать все осколки и задушить его ими. У меня хрустят костяшки пальцев. Кожа горит. Грудь тяжело вздымается.
Но даже несмотря на то, что этот безумный гнев бьёт по моим сломанным рёбрам, я дрожу. Папа — ничто по сравнению с этим парнем. Что-то… что-то с ним не так. Неестественно. Та самая неестественность, которая чуть не разорвала меня пополам. Та же, что убила Селесту. Я прижимаю её к себе ещё крепче, чувствуя, как напряжение скручивает мой позвоночник.
— Ты хочешь, чтобы я согласился? — спрашивает папа, не отступая, даже когда его глаза расширяются, и он вытирает нос тыльной стороной ладони. — Отлично. Если это сохранит ей жизнь, я сделаю всё, что потребуется. Но ты не причинишь ей вреда. Поклянись в этом. Поклянись мне в этом сейчас.
Парень пристально смотрит на него. Тишина между ними гудит, как электрический разряд. Парень всё ещё держит мой нож, перебрасывает его в другую руку и ловко ловит. Угроза.
— Мы не причиним ей вреда, — говорит парень.
Я смеюсь над этим. Мне и так больно. Кровь течет даже там, где они не видят.
Папа поворачивает моё лицо к себе. У его зелёных глаз появляются морщинки.
— Послушай меня, тебе нужно встать и уйти с… с этим молодым человеком.
Я отказываюсь.
— Отпусти её, Ванесса. Она умерла, и если ты хочешь получить шанс выжить, тебе нужно убираться отсюда, — его голос срывается на полуслове — Селеста была ему почти такой же дочерью, как и моим другом, — и на его лице появляется ещё большее выражение отчаяния. — Тебе нужно уйти.
Он отрывает мои руки от неё, но я сбрасываю его с себя легким толчком. Он пятится назад, спотыкаясь о неровности дороги. Чуть не падает. Мне всё равно. Когда он спохватывается, я скалю на него зубы:
— Я. Обещала.
— Превращение уже началось, — говорит парень папе. Он снова щелкает циферблатом своих часов. — Время на исходе.
Папа пристально смотрит на меня, его лицо бледнеет с каждой секундой. Его взгляд опускается на мою талию, на кровь, запятнавшую разрезы на майке, которую я одолжила у Селесты. Я смотрю на неё, лежащую у меня на коленях, на папино лицо, на парня над нами.
— Я не оставлю её. Она заслуживает большего, чем… что бы то ни было.
Папа снова плачет, и я ненавижу этот звук. Я даже ненавижу слабость за его поникшими и трясущимися плечами.
— Позволь мне пойти с ней, — пытается папа.
Парень качает головой, засовывая мой нож в карман вслед за часами.
— Это не наш закон, человек.
— К чёрту ваши законы!
Кричать — неправильно, и папа это знает. Люди возле внедорожника мгновенно устремляются вперёд. Они двигаются так, словно состоят из лавы и пара. Жидкий жар и опасность.
— Время вышло, — командует парень. — Каков твой выбор?
Взяв себя в руки, разгладив сначала рубашку, а затем и значок, папа говорит:
— Помоги мне схватить её.
Я вздрагиваю.
Они одновременно тянутся ко мне, отрывая моё тело от тела Селесты, но я сопротивляюсь. Папа легко отстраняется, но парень — я не могу от него отбиться. Его рука сжимается на моём плече, как кандалы, и он тащит меня прочь, будто я лёгкая, как перышко.
— Это моя подруга, — шиплю я. — Отпусти меня!
— Ты не в своём уме, но это пройдёт. Или нет, и ты умрёшь, — хрипло говорит он. — С этого момента ты принадлежишь двору Королевы Волков.
Это не имеет смысла, ни слова, слетающие с его губ, ни цвет его глаз. Меняется, становится ярче. Его зрачки горят.
— Папа? — зову я. — Папа, помоги мне! Заставь их остановиться!
Мой отец стоит совершенно неподвижно. Раздаётся звонок его рации, и один из его коллег спрашивает:
— Руфус, вы справляетесь с аварией?
Согнув колени, с мокрыми от слёз глазами, я молча умоляю его, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне. Но папа нажимает на кнопку, чтобы ответить, и говорит:
— Конечно. Сейчас приведу всё в порядок.
Парень распахивает дверцу внедорожника и, не задумываясь, запихивает меня внутрь.
Вот тогда-то я и понимаю, что по-настоящему одинока.