Они все говорили и говорили, не давая Хейсу возможности вставить слово. Не считая Гейтса, Холма и Брайера, он был единственным, кто видел нервный срыв Линда, если это, конечно, был срыв. Рутковский и Сент-Ауэрс вышли минут за пятнадцать до этого. Однако отсутствие личного опыта их ничуть не останавливало.
Мейнер рассказал, что как-то в трудную зиму на станции «Палмер» на острове Анверс три человека за неделю совершили самоубийство, один за другим перерезав запястья. Жуткая хрень была, сказал он. Люди на станции «Палмер» решили, что это какая-то инфекция, вызывающая безумие. Но так иногда случалось, некоторые просто не выдерживали изоляции и одиночества, и это состояние проникало к ним под кожу, как чесотка.
– Когда такое происходит, – сказал Мейнер, – когда у человека срывает башню… он становится открыт… к влиянию.
– Это меня не удивляет, – признался Сент-Ауэрс. – У нас на «Мак-Мердо» однажды летом была команда из мужа и жены, забавные ребята, геологи, изучали скалы и керны, всегда что-то искали, но, когда их спрашивали, что они ищут, отвечали неопределенно. Так вот, они неделю провели на горе Эребус, что-то там копали. Спустились, и у них было странное выражение в глазах… как у психов.
Рутковский кивнул.
– Я много видел таких контуженых.
– Точно, – сказал Сент-Ауэрс. – Точно. Только на этот раз было хуже, смекаете? Они нашли плоские камни с резьбой на них, как иероглифы или какая-то египетская чушь. И вели себя очень странно, охраняли эти камни и как будто боялись их. Я однажды зашел к ним и спросил, что это за камни. И ребята сказали, что это артефакты какой-то древней цивилизации, и не позволяли мне притронуться к ним. Сказали, что, когда касаешься их, твой разум уходит и голову заполняет что-то другое. «Что?» – спросил я. Но они не ответили, только ухмылялись и пялились на меня, как куклы с карнавала. Два дня спустя, да-да, два дня спустя, взявшись за руки, они ушли в бурю, оставив записку, в которой говорилось, что они «идут на голоса, которые зовут их из-под гор». Боже милосердный. Это лишь подтверждает, какое дерьмо здесь может случиться.
– Я в это верю, – сказал Мейнер.
Хейс отодвинул свою тарелку, гадая, почему товарищи выбрали его в качестве тотемного столба, вокруг которого танцуют.
– Слушайте, ребята. Я был там, когда Линд слетел с катушек. Вас там не было, а я был. Он не пытался вскрыть вены или еще что-то, у него просто было плохое настроение.
Мужчины внимательно слушали, кивали, потом Рутковский с видом заговорщика сказал:
– Перерезал оба запястья, так говорят. Может, разрезал бы горло, будь у него время.
– Мне это не нравится, – сказал Сент-Ауэрс.
– Слушайте… – начал было Хейс, но его заткнули, как протекающий кран.
– Меня не радует перспектива еще три месяца провести с сумасшедшим, – сказал Рутковский. – Лучше запереть засранца. Больше мне добавить нечего.
Мейнер кивнул.
– Не из-за этого сумасшедшего надо беспокоиться, а из-за того, что привез Гейтс. Господи, сходите и посмотрите, что он размораживает… сразу обмочитесь. Похоже на серый огурец, из макушки которого растут желтые черви, и на конце каждого такого червя – большой красный глаз… От такой твари ничего хорошего не жди. Поверьте мне.
Постепенно дерьма становилось все больше, становилось трудней вдохнуть, так что мужчины перешли на другие темы, и о Линде все на время забыли. Говорили о мумиях и о том, что они не с этой планеты. Истории о призраках, страшные рассказы у костра, три здоровенных опытных мужика, пытающиеся перещеголять друг друга и напугать до смерти. За кофе к ним присоединились несколько парней из «Опасных отходов», и все началось заново.
Хейс, не обращая на все это внимания, ел суп и слушал, как ветер трясет дом Тарга, пытаясь оторвать его от промерзшей земли, как делал это день за днем, царапаясь и ревя, будто дикий зверь, пришедший с гор на западе.
– Позволите присоединиться к вам? – послышался голос.
Хейс поднял голову и увидел доктора Шарки, врача станции, невысокую, симпатичную, рыжеволосую, с ярко-голубыми глазами. Она была единственной женщиной в лагере, и все мужчины говорили, что на их вкус она слишком дерзкая, но к весне все будут стараться залезть к ней в трусы.
Мужчины держались от Шарки на расстоянии (по крайней мере, сейчас), потому что она их пугала. Дело было не в том, что она делала или говорила, скорее – в ее лице. Нордические глаза придавали ей холодный, отчужденный вид, и это впечатление усиливал рот со своего рода жестоким разрезом.