Хейсу она понравилась сразу же, при первой встрече, причем по совершенно глупой причине. Он даже себе не признавался, но она напоминала ему Карлу Джин Распер из третьего класса, его первое серьезное увлечение. Увидев доктора Шарки, Хейс сразу перенесся в школьные годы, потерял дар речи и будто отупел, прямо как тогда, рядом с Карлой Джин. Доброе утро, маленькая школьница…
– Джимми Хейс, прием.
– А? О, да. Присаживайся, док. Пожалуйста, – сказал Хейс.
– Не рановато ли ты принял на грудь?
Он улыбнулся. Она имела в виду унылое, отстраненное состояние, в каком оказываются люди, слишком много времени проведшие на льду.
Шарки села, и Хейс обнаружил, что слишком долго смотрит ей в глаза. Он не женат, но она замужем. Ее муж антрополог, работает по гранту где-то на Борнео, изучает обычаи обезьян или что-то в этом роде.
– Как тут дела? – спросила Шарки, поливая салат заправкой.
Хейс рассмеялся, сам того не желая.
– Я начинаю думать, что лучше прислать сюда самолет, пока все окончательно не свихнулись.
Она улыбнулась.
– Самолет мы увидим не раньше сентября, а то и в середине октября – не удивлюсь. Прости, Джимми, но мы имеем что имеем, и придется с этим смириться.
– Они тут говорят совершенно безумные вещи, док, – сказал Хейс. – И не только контрактники, если я верно понял.
Здание задрожало, и свет на мгновение погас.
Шарки вздохнула.
– Да, не только контрактники, но и ученые. Думаю, зима будет долгой. К весне должен получиться интересный психологический портрет.
– Конечно, ни капли в этом не сомневаюсь. Может, Гейтсу стоит вернуть мумии в пещеры.
– Этому не бывать, – рассмеялась она.
– Я серьезно, док. Эта чертова штука – как катализатор. Люди уже ведут себя как чокнутые. И мне страшно подумать, что может произойти еще через месяц.
– Я провела три зимы на льду, Джимми, и в основном здесь одиноко, спокойно и скучно. Но не думаю, что в этом году будет так. Находка Гейтса всех взвинтила. Надеюсь, за неделю все стихнет, но не уверена.
– Почему?
Шарки взглянула на него, ее глаза блестели.
– Ты видел эти мумии, Джимми, и не можешь отрицать, что в них есть что-то… странное. Не смотри на меня так, ты чувствуешь то же, что и я. Таких чужеродных существ я никогда не видела. Я скажу только – с безопасной, скажем так, медицинской позиции, – что эти… останки оказывают очень необычное психологическое воздействие на тех, кто на них смотрит.
Хейс в этом нисколько не сомневался. Он сразу почувствовал это, когда оказался в строении № 6 с Линдом и остальными. Он не мог понять ни тогда, ни сейчас, что именно в этих существах его беспокоит, но точно знал, что в них есть что-то чрезвычайно тревожное. Что-то такое, что проникает внутрь человека, забирается глубоко, как роющий землю червь, в поисках теплого, влажного места, чтобы отложить яйца.
А что сказал Линд?
«Разве вы не чувствуете, как оно забирается вам в голову, хочет украсть ваш мозг?»
Хейс попытался сглотнуть ком в горле.
– Что-то… плохое в этих штуках, док. но забирается в голову, раскрывает… Хочешь попробовать разобраться в этом?
Она покачала головой.
– Я не психотерапевт, Джимми. Я поделилась с тобой догадками как врач общей практики, но это все, что я могу.
– А если не для протокола?
Шарки отложила вилку.
– Не для протокола? Я и за миллион долларов не соглашусь провести ночь наедине с этим ужасом.
– Я установил для вас канал, – сказал связист Содермарк. – Сегодня много помех. Не знаю, пробьетесь ли вы. В этих широтах из-за магнитных полей все наперекосяк.
Доктор Гейтс снял с головы наушники и сел возле передатчика. Содермарк сказал, что выйдет покурить, но вернется через десять минут. Гейтс решил, что это достаточно долго. Десять минут в одиночестве в радиорубке. Если он сумеет связаться с полевым лагерем, то успеет понять, что там происходит. У него было дурное предчувствие.
– «Медуза Один», «Медуза Один», говорит «Харьков». Вы меня слышите? – произнес он в микрофон. – «Медуза Один», говорит станция «Харьков». Отвечайте.
В ответ – только статический шум, то громче, то тише, переходящий в постоянное гудение. Время от времени доносилось искаженное эхо от другой базы, несколько металлических звуков. Это было похоже на белый шум глубокого космоса. Доплеровские сдвиги, обратное рассеяние, атмосферные помехи, близость геомагнитного полюса… все это мешало связи в Антарктике.