– Что подумает весь остальной мир?
Хейс сел и вздохнул.
Конечно, дело было не только в игре в покер. Там были жены и дети, сестры и братья, родители. Не получив вестей со станции «Харьков», они будут ожидать худшего.
И Хейс был с ними солидарен, потому что уже ожидал худшего. Он почувствовал это сразу, как только сошел с борта С-130 на станцию «Харьков» почти три месяца назад, и с каждым днем это ощущение все усиливалось, росло, как опухоль в животе, – чуть ли не уверенность, что этой зимой произойдет что-то темное и страшное. Но Хейс никому не говорил об этом. Все решили бы, что он спятил.
Шарки сложила руки.
– Я не особо часто пользуюсь интернетом, и у меня нет никого, с кем бы нужно было поддерживать контакт, так что, думаю, я переживу это лучше большинства.
Хейс ощутил ком в горле. Он попытался его сглотнуть.
– А как же… твой муж?
Шарки посмотрела на него и отвела взгляд. Вот оно опять – еле заметное напряжение рта и глаз, очень похожее на горечь.
– Мы не очень тесно общаемся. – Она издала легкий смешок. Слишком легкий. – К тому же там, где он находится, в джунглях, интернет в основном сводится к перестукиванию с помощью кокосовых орехов.
Хейс ничего на это не сказал.
Он разведен, детей нет. Есть сестра, Лиза, в Де-Мойне, она из свидетелей Иеговы. Когда он прошлой зимой был на полярной станции – это была станция Амундсена-Скотта, – они начали обмениваться имейлами. Но это прекратилось, когда Хейс признался ей, что не верит в Бога и никогда не верил; он в лоб спросил сестру, как она умудрилась попасть в такую секту.
Так что, как и Шарки, он был одинок.
ЛаХьюн заявил, что связь прервана по соображениям безопасности. Соображения безопасности. Таково было его объяснение, и вдаваться в подробности он не стал. И можно было рассчитывать на то, что он свое слово сдержит. Никакие просьбы, никакие похвалы не заставят его смягчиться. Легче проникнуть под рясу монашенки, чем в тот чугунный сейф, который ЛаХьюн называет своим черепом.
– Он сказал что-нибудь? – спросил Хейс. – Я имею в виду, черт возьми, что люди и так взвинчены. Им это не нужно. Пробовала медицинский подход? Психологическую поддержку и все такое?
Шарки снова кивнула.
– Я пробовала все, кроме танца на коленях, Джимми. Ничего не вышло. Он сказал мне, что, когда получит разрешение от шишек из ННФ, вернет нам интернет и все остальное. Но не раньше. Таковы правила Национального научного фонда.
– Разрешение? Разрешение на что?
Она пожала плечами.
– Он ничего не говорит, все держит в тайне. Но у меня ощущение, что это из-за открытия Гейтса и того, что он рассказал. ННФ не хочет, чтобы об этом стало известно, пока они не придумают, как отвечать на все вопросы, когда их зададут. Это серьезно, Джимми. Ты это знаешь.
– Да, знаю, док. Но, черт побери, я почти тысячу задолжал этим ребятам из «Мак-Мердо». Я не шучу.
Шарки сказала, что, может, все дело в сообщении о том, что все на «Харькове» тронулись. Синдром замкнутого пространства. ННФ не хочет неприятностей.
– Да мы все тут с ума сходим, ради всего святого, – сказал Хейс. – Эта проклятая зима дурно пахнет, док. Я почувствовал это, когда перестали прилетать самолеты и пошел снег. Очень скверное предчувствие, и не смейся надо мной.
– Я не смеюсь, – сказала она.
Хейс пожал плечами.
– Как я уже говорил, эти проклятые мумии здесь как катализатор, большая отвратительная ложка, чтобы мешать в кастрюле. Теперь в кастрюле все размешано, и суп пахнет дерьмом. Если это имеет какой-то смысл.
Шарки улыбнулась, как будто поняла его.
– Я хочу сказать, док, что отрезать нас от мира – просто глупо со стороны ЛаХьюна. Из-за этих мумий и срыва Линда у команды появились странные мысли, ты в курсе? Люди продолжают работать и делают вид, что их ничего не беспокоит, но это не так. Это видно в их глазах. Они испуганы, у них начинается паранойя. Люди что-то чувствуют, и это сжирает их изнутри, только они не решаются признаться, и их нельзя в этом винить.
Хейс никому другому ничего подобного не сказал бы, но это правда. На станциях, таких как «Харьков», зимой очень скучно. Конечно, нужно работать, но темп не такой бешеный, как летом. В этом году скука сменилась чем-то другим… нервным напряжением, ожиданием, осознанием, что вот-вот грянет гром. Хейс чувствовал это. Хотя члены команды ходили с глупыми улыбками и продолжали работать, все это было лишь притворством. Если сотрете эти улыбки, под ними увидите людей на грани, смятенных, растерянных, встревоженных и да… испуганных.
Атмосфера зимой на станции, окутанной холодом, сном и вечной тьмой, никогда не бывала праздничной, но даже в те годы, когда люди не могли ужиться друг с другом, подобного не было. Не было постоянной мрачной тревоги, ощущения, будто в воздухе витает какая-то духовная, что ли, зараза.