– О чем ты думаешь, док? – спросил Хейс, видя, что голубые глаза Шарки устремлены в пустоту.
– Просто стараюсь понять, хватит ли у меня «пилюль счастья», чтобы люди продержались до весны.
– Пилюли не помогут, – сказал Хейс.
Шарки улыбнулась, посмотрела ему в глаза.
– Я думаю, Джимми, как ННФ было бы просто забросить сюда такую группу, как мы, потом подкинуть что-нибудь странное и посмотреть, как мы это перенесем. Своего рода тест на пригодность. Группу самых разных людей – от рабочего класса до научной элиты. Посмотреть, как мы будем реагировать на разные стимулы.
– Хочешь сказать, что они изобрели эти мумии? Эти руины?
– Нет, конечно нет. Но это была бы интересная возможность для сильных мира сего. Мы, застрявшие здесь, вынужденные столкнуться с психологическими проблемами, вызванными изоляцией и открытием Гейтса.
– Док, не надо подкармливать мою паранойю.
Она рассмеялась.
– О, я просто рассуждаю.
– Конечно, но мне твоя версия кажется правдивой. Наша группа в этой проклятой зиме, с перерезанными линиями связи. И мумии, которые всех напугали…
– Совершенно верно. И контроль у нашего славного мистера ЛаХьюна. Ведь если бы не он, знаешь, я думаю, что толпа решила бы сжечь мумии Гейтса, как в старину сжигали ведьм.
Шарки нервно хохотнула, как бы прекращая разговор, но Хейс не был к этому готов. Он не являлся сторонником теории заговоров, но мумии оказывали крайне пагубное воздействие на команду. Они проникали в душу, заставляли воображать самые ужасные вещи, а вышедшее из-под контроля воображение – это очень плохо, когда ты заперт в мире льда. Массовая паранойя, перерастающая в массовое помешательство, могла в один миг стать губительной и разрушительной.
– Если у ЛаХьюна есть хоть немного мозгов, – сказал Хейс, – он снова откроет станцию и позволит людям связаться с внешним миром. Быть в таком заключении вредно для них.
– Конечно, – согласилась Шарки. – С тех пор как появились мумии, ко мне все время обращаются за успокоительным. Люди не могут спать, Джимми, а когда засыпают, видят кошмары.
Еще бы. Бьюсь об заклад, им снятся настоящие чудовища.
ЛаХьюн не был дураком. Он понимал, что делает, но был лизоблюдом и лицемером, и Хейс знал, что он будет подчиняться правилам, как бы это ни отразилось на людях. Даже если все свихнутся и набросятся с бритвами друг на друга – или на самих себя, – это его не тронет. Он будет сидеть, как хорек на груде дерьма, наслаждаясь вонью, гнилью и мухами.
Потому что он так устроен.
– Вот что я тебе скажу, док. ЛаХьюну лучше вытащить руки из своих гребаных трусов и пустить этот поезд под откос, потому что у меня гадкое предчувствие, что дорога впереди очень темная и ухабистая…
СДВИГ «МЕДУЗА»
Они все глубже уходили в руины.
Гейтс не озвучивал очевидное: Норт отсутствует уже двадцать четыре часа, и шансов на то, что он еще жив, почти нет. Ему не нужно было это говорить. Холм и Брайер знали, что они ищут не раненого или бредящего человека, а труп.
«Все начиналось так хорошо, – думал Гейтс, ведя их в город, углубляясь в это кладбище мегалитических колонн, наклонных конусов и узких расщелин. – Мы нашли здесь то, что полностью изменит наш мир. Это заставит нас, как расу, пересмотреть и переосмыслить, кто мы. Мы нашли величайшее, невообразимое откровение, и, может быть, нам не следовало его находить, потому что это не откровение, а проклятие».
Были такие вещи, которые он не смел сказать остальным, главным образом потому, что знал: они думают о том же. Последнее, что им было нужно, – чтобы он подтвердил их страхи и сомнения. Они были учеными и достигли вершины науки… и никто из них не был в восторге от этого. То, что они открыли, так же воздействует на мир, как расщепление атома. Возврата не будет. Человеческая цивилизация никогда не будет прежней.
Но само по себе это было бы неплохо, думал Гейтс. Человечеству давно нужно проснуться. Но дело было не только в этом. Потому что он начал осознавать: их открытие невероятно опасно, оно дьявольское по своей природе. Город – это просто город, гигантская окаменелость возрастом в миллионы и миллионы лет. Но он не мертв. Не так мертв, как должен быть.
В нем есть что-то живое; он как машина, которая дремала веками, пока не была обнаружена, – и сейчас пробуждается.
– Как далеко мы собираемся пройти? – спросил Брайер. – Или мне следовало сказать: как далеко мы осмелимся пройти?