Но он не собирался сдаваться без борьбы. Неловкий и неуклюжий в костюме КЧХП, Гейтс бежал. Бежал так, как не бегал с восемнадцати лет. Он видел перед собой Холма, луч его фонаря метался, как белый меч в темноте.
Бежать, бежать, бежать.
Каким-то образом Гейтс понял, что Брайер оказался позади и это его крик он слышит. Крик резкий, истерический, безумный, самый жалкий и безнадежный, какой ему доводилось слышать. От этого крика у Гейтса перехватило дыхание. Он, словно потерял координацию и споткнулся о выступ камня.
«Ты не можешь оставить его. Не можешь оставить так умирать, – произнес его внутренний голос. – Если ты считаешь себя человеком и мужчиной, ты не позволишь Брайеру так умереть. Он старше Холма и тебя. Он не может бежать быстро. Ты должен помочь ему».
Гейтс знал, что это правда. В его голове никогда не было более верной мысли. С диким воплем он направил луч мощного галогенового фонаря назад… но в этом не было необходимости. Тусклое свечение твари освещало то, что оно делало, и это было ужасно. Гейтс увидел Брайера, не мертвого, но и не живого… Брайер стоял на коленях и смотрел на тварь. Разум его исчез. Душу вырвали, и ее унесло, будто сухой песок ветром. Невозможно было смотреть на это, наблюдать так близко и не сойти с ума.
Шоггот словно расширялся, раздувался, отвратительная дымящаяся печь из плоти, спонтанное, самопроизвольное сгорание склизкой дышащей массы. Тварь отрастила конечности – розовые щупальца и чешуйчатые клешни, снабженные шипами ноги карабкающегося насекомого и бесчисленные отростки, похожие на огромных извивающихся бледных земляных червей. В этой массе появились сочащиеся гнойники, которые стали глазами, а потом и ртами, воющими, как ураганный ветер. Эти рты исторгли целую реку отвратительного зеленого желе, и из них проросли тысячи колышущихся усиков, бесшовных и прозрачных, как из стекла; затем тварь снова всосала их, легко, как человек вдыхает воздух.
– БРАЙЕР! – услышал Гейтс свой голос. – БРАЙЕР! РАДИ БОГА!
Но все это было бессмысленно, Брайера больше не существовало. Его замечательно работающий мозг превратился в слякоть, а сам Брайер – в животное, в ужасе ждущее, когда его принесут в жертву.
Шоггот навис над Брайером, бурлящая протоплазменная масса, жидкий кошмар, готовый проглотить его. Тварь сочилась и пузырилась, превращаясь во множество водянистых пульсирующих мешков, как сотни и сотни медуз, застрявших на мели какого-то лишенного прибоев моря, и все эти мешки расширялись и сжимались, словно дышали. На них появились десятки пластиковых лиц – точные имитации лица Брайера, которое расплавилось, как жир. Потом появилось огромное сосущее углубление, которое вначале выглядело как гигантский пупок, но вскоре стало морщащимся ртом, из которого высунулся язык из плоти, который в свою очередь распался, как делящаяся клетка, и обнажил дряблый овал, усаженный рядами острых зубов.
Это отверстие поглотило Брайера, втянуло его и пожрало с гротескным, отвратительным звуком, словно из апельсина выжимали сок. Потом отверстие ушло внутрь, и от Брайера осталась только оболочка, как скорлупа яйца, которое проглотила змея.
Останки Брайера посыпались на пол пещеры, и Гейтс увидел их. Сначала вывалился КЧХП Брайера, разорванный в клочья, с дырами, прожженными пищеварительной жидкостью; затем выцветшая оранжевая парка; следом – кости, очищенные от всего, кроме пятен крови. И наконец показался вымазанный слизью сапог с торчащей из него берцовой костью.
Гейтса на мгновение парализовало от ужаса, потом он вскочил на ноги.
Ему не спастись от этой твари. Она слишком быстро движется. Гейтс повернулся в последней безумной попытке убежать и тут поверх хлюпанья и гула, с какими эта циклопическая масса приближалась к нему, услышал резкий писклявый звук, от которого все внутри застыло и похолодело.
Шоггот остановился.
Потом стал отступать к проходу, оставляя за собой слизистый след и шлейф желтого пара, клубящийся в воздухе.
Он исчез.
Но Гейтс знал – если не почему, то что случилось. Писклявый звук, который он слышал, был голосом живого Старца. Шоггота отозвали в логово, как собаку. Его пощадили, но уже тогда Гейтс понял, что не из милосердия. Его берегли. Берегли для чего-то другого.
Он стоял, тяжело дыша. Упал на колени. Тело его лоснилось от пота. Пот тек по лицу и замерзал на бороде. Гейтс огляделся в поисках Холма, окликнул его, но ответа не было. Задыхаясь, без сил, Гейтс двинулся через грот подальше от руин. Ему нужно было к Кертису в «гипертат» наверху. В волнении он забыл о найденных останках Норта.
Он не сомневался в одном: то, что выбралось после линьки из этой человеческой оболочки, из этой кожи, теперь на свободе и придет к ним, к одному за другим.