Но все это не остановило Хейса. Он шел к строению № 6, чтобы убедиться, что образцы Гейтса мертвы, целиком и полностью.
Он шел один.
Хейс не просил ключи у ЛаХьюна, знал, что это бесполезно. Взял с собой болторез, закутался в КЧХП, отметился в журнале учета и захватил обязательное аварийное радио. Затолкал в нос немного вазелина, чтобы слизистые оболочки не треснули на свирепом морозе, и двинулся через лагерь. Он шел по огороженным черными флажками тропам в губительную бурю, зная, что, если выпустит направляющий трос и сойдет с тропы, вероятно, никогда не вернется. А весной его найдут свернувшимся калачиком, выглядящим как замороженный стейк.
Снег намело сугробами, и Хейс пробирался через них в меховых сапогах, держась за направляющий трос руками в шерстяных варежках; руки уже онемели. За домом Тарга располагались цех тяжелой техники, склад и электростанция, вокруг них – снежные сугробы и ограда из нефтяных бочек и сплюснутых грузовых контейнеров, привязанных и закрепленных, как все остальное, оттяжками. За цехом стояло несколько старых «джеймсуэйев», синих аварийных убежищ и маленьких оранжевых домиков, в которых грелись рабочие.
«Ты спятил, раз делаешь это», – сказал он себе, и – аллилуйя! – разве это не чертова правда? Потому что, если разобраться, он не очень-то верил в то, что говорил Линд. Не совсем. Но все же что-то в его словах было… зерно здравомыслия, скрытая за бреднями крупица правды. Что-то за этими глазами, не способными лгать. И Хейс хотел понять, что это.
Снег скрипел под сапогами, ветер пытался сорвать с Хейса синюю парку. Очки то и дело затуманивались, но он продолжал идти, пока не добрался до строения № 6.
Дойдя до двери, он постоял, раскачиваясь на ветру, как закутанный ребенок, только что освоивший искусство равновесия. Ветер немного стих, и снег перестало мести. Вдалеке Хейс видел темный корпус склада, площадку для отбросов, ее по периметру окружали желтые бочки – бочки для мочи, потому что даже мочу нужно увозить, чтобы не загрязнять нетронутую среду.
Просто возьми и сделай это, лихач. Раз уж забрался так далеко.
Он знал, что должен это сделать, но что-то сдерживало его, какой-то необъяснимый инстинкт кричал в голове: «Опасность!» Да, здесь было опасно, и Хейс остро ощущал это полузабытым шестым чувством. И если он не приступит к делу, внутренний голос заставит его развернуться и убежать.
ЛаХьюн или Гейтс – или они оба – закрыли строение на цепь и тяжелый замок. Болторез быстро справился с этим. Ветер почти вырвал дверь из рук Хейса и чуть не вывернул руку из сустава. Немного погодя Хейс вошел, закрыл дверь и почувствовал, как от тепла тает лед на бороде. Здесь было всего чуть выше пятидесяти градусов, но для Восточной Антарктиды в разгар суровой зимы это настоящие тропики.
В тот мрачный и жуткий момент, прежде чем он включил свет, Хейс готов был поклясться, что уловил в хижине движение… осторожное, скрытное.
И вот свет зажегся, и Хейс остался наедине с мертвецами.
Он сразу увидел мумии и постарался отделаться от впечатления, что они тоже его видят.
Безумная мысль.
Они лежали на столах как куски оттаявшей говядины.
Строение тряслось от ветра, и Хейс трясся вместе с ним.
Два образца постепенно оттаивали, вода с них капала в ведра. По большей части они все еще были покрыты льдом и скрыты от глаз, если не наклониться совсем близко и не вглядеться в прозрачный голубой лед, похожий на акрил. Но в этом не было необходимости, потому что еще одна мумия полностью оттаяла.
Оттаяла до такой степени, что начала попахивать.
Гейтс накрыл ее брезентом, и Хейс знал, что должен откинуть покров и увидеть эту тварь во всем ее отвратительном великолепии. И на этот поступок потребовалось все его мужество. Это был один из тех кошмарных переломных моментов в жизни, которые до смерти пугают человека и вызывают желание свернуться в клубок и спрятать голову.
Именно так чувствовал себя Хейс… испуганным, одиноким, совершенно уязвимым, а внутренности его будто сковало льдом.
Он снял варежки, чтобы согрелись пальцы, но они отказывались это делать. Взялся за брезент – внутри что-то сжалось – и дернул. Брезент соскользнул почти сам собой. Хейс, ахнув, отступил.
Мумия выглядела еще хуже, чем в прошлый раз, потому что была изрезана ножами и пилами: Гейтс и его ребята брали образцы.
И запах – ужасный смрад, уже не гниющей рыбы, а разлагающихся водорослей, черной грязи и чего-то похожего на гнилую капусту. Странный запах, полный газов.
«Эта проклятая тварь разлагается, – подумал Хейс. – Зачем Гейтсу это нужно? Почему он позволяет своей великой находке сгнить?»