Ответа на это не было. Может, тварь разлагалась быстрее, чем предполагал Гейтс.
Но Хейс пришел не за этим.
Он приблизился к этому чудовищу, насколько посмел, уверенный, что оно, несмотря на зловоние, начнет двигаться. Выглядело оно так же, как в тот день, невзирая на многочисленные разрезы, – как какой-то раздувшийся мясистый баклажан. Оболочка была свинцовая, тускло-серая, похожая на панцирь краба. Хитиновая. Крылья – если это крылья, а не модифицированные плавники – были сложены по бокам, как зонтики, из них текла какая-то жидкость, похожая на древесный сок, и собиралась на столе в лужи и ручейки. Отходящие от центра тела щупальца теперь напоминали древесные корни, спутанные и рудиментарные. А толстые мускулистые щупальца у основания почернели и вяло свисали, как мертвые змеи.
Да, оно было мертво, точно мертво.
И все же…
И все же заостренные конечности на этой похожей на морскую звезду голове стояли вертикально, как разжатые пальцы протянутой руки. Круглые глаза на кончиках были широко раскрыты и сверкали неоново-красным, полные невозможной, неземной жизненной силы. Маленькие черные зрачки блестели, серые веки были опущены, и что-то похожее на розовые слезы текло по стебелькам.
«Этого не может быть. Этого просто не может быть, – думал Хейс, все больше теряя самообладание. – Как они могут выглядеть такими… живыми?»
Ему пришлось напомнить себе, что нужно дышать.
Теперь он видел, что один глаз вырезан, а на его месте – черный провал. Хейс изо всех сил пытался оставаться разумным, осознанным и реалистичным, но это было нелегко, потому что, когда посмотришь в эти глаза, очень трудно отвести взгляд. Это были не человеческие глаза, и у твари не было ничего, что даже отдаленно напоминало лицо, и все же… все же, казалось, эти глаза полны абсолютной ненависти, такой лютой, что Хейс почувствовал слабость.
Отвернись, не смотри на это.
Но он продолжал смотреть, и внутри у него словно образовалась дыра, через которую вытекала вся его суть. Он должен был отвернуться. Как вампиру, нельзя смотреть этому существу в глаза, иначе вам конец. Но он продолжал смотреть и чувствовал, испытывал эмоции, ощущал, что оно здесь, прямо у него в голове. Вначале он не мог подобрать слова, чтобы описать это… просто это было что-то навязчивое, что-то чужеродное, чему не место в его сознании. Но оно укоренилось и начало разрастаться, гулкое, свистящее жужжание, как у цикады. Оно становилось все громче и громче, и Хейсу стало трудно думать, помнить что-нибудь, помнить, кто он и где он. Жужжание заполняло его голову и исходило от этой твари, его направляли прямо в Хейса, и он это знал.
Он даже не осознавал, что дрожит, что моча струится по ноге, что глаза его полны слез, теплыми ручейками текущих по щекам. Было только жужжание, которое уносило его прочь… и показывало… что-то.
Да, Старцев.
Не три, как в помещении, не десять и не двадцать, а сотни, тысячи. Гудящий, жужжащий рой их заполнил небо и спускался, как саранча на поле. Они мелькали взад и вперед в низинах и пустотах, носились над остроконечными крышами, поднимались в светящееся небо… но это было не небо, а поверхность воды. Их были тысячи, улей Старцев, плывущих над каким-то геометрически невозможным затонувшим городом в хрустальном зеленом море; на широких крыльях-мембранах они скользили, как скаты. Хейс видел, как непомерно раздувались их тела, когда они пили воду, и сдувались, когда они извергали ее, как кальмары… двигаясь так быстро, так ловко. Теперь их, должно быть, миллион, все время появляются новые, плывут, прыгают, поднимаются и опускаются…
Хейс плюхнулся на задницу. Затем упал на спину, ударился головой о стол, и жужжание прекратилось. Возможно, именно это его спасло, сохранило его разум, не позволило мозгу превратиться в слизь. Лежа на полу, Хейс пришел в себя и понял, что эта тварь завладела им. На мгновение, но завладела. Он вспомнил слова Линда: «Разве вы не чувствуете, как оно забирается вам в голову, хочет украсть ваш мозг… хочет сделать вас другим, не тем, кто вы есть?»
Хейс встал, чувствуя запах этой твари и ненавидя ее. Испытываемое им отвращение было инстинктивным, заложенным в его расе с древних времен. И дальше Хейс сделал то, что сделал бы дикарь при встрече с чудовищем, угрожающим племени, вторгшимся, пытающимся ниспровергнуть, украсть все, что оно собой представляет: он стал искать оружие.
Тяжело дыша, почти лишившись рассудка, он, спотыкаясь, брел по лаборатории Гейтса, мимо двух других оттаивающих кошмаров и среди столов с инструментами и химикатами. Ему нужен был огонь. Упрощенный мозг подсказывал ему, что эту тварь нужно сжечь, и Хейс искал огонь, но его не было. Может, кислотой? Но он не был химиком и не распознал бы кислоту, даже если бы увидел.