Он замолчал. Ей-богу, этого достаточно. Он не собирался ковырять струпья своих кошмаров, пока снова не хлынет черная кровь. Туннели и высокие каменные комнаты… и десятки существ стоят вокруг, а Мейнер и десятки других лежат на столах. Эти твари… о боже, эти твари у них в головах, трогают их, что-то втыкают в них и режут лезвиями из света, творят с ними что-то… и боль… вся эта боль… иглы втыкаются в них, ножи режут, трубки вводятся в голову… и, милостивый боже, мучительная боль, агония, пока эти журчащие голоса продолжают говорить, руки, которые вовсе не руки, а что-то вроде ветвей деревьев, разбирают их на части, а потом собирают снова…
Рутковский неожиданно посерел и будто постарел.
– Мне это не нравится. Просто не нравится. Эти сны… они кажутся такими знакомыми, понимаете? Как будто я уже их видел, жил так много лет назад. Бред какой-то.
Так и было. На первый взгляд. Но они все это чувствовали, это ощущение узнавания, дежавю, от которого невозможно избавиться. Оно преследовало их. Как в тот раз, когда они впервые увидели мумии: все были уверены, что когда-то видели их, много лет назад, что страх, который внушают эти твари, врожденный и древний, воспоминание из туманного, забытого прошлого.
– Да, я это помню. Каким-то образом… помню, – сказал Сент-Ауэрс. – Будь я проклят, но Гейтс точно открыл здесь ящик Пандоры.
И, боже, как это было верно!
Мейнер знал, что это верно, как знал, что даже на мгновение боится закрыть глаза. Потому что, когда он это делал, приходили сны, и из тьмы появлялись эти существа, возникали жужжащие голоса в голове, заполняя его, ломая его. И иногда, да, иногда, даже когда он не спал, когда он в три часа ночи приходил в себя после кошмаров, весь в поту, дрожа, чувствуя боль, которую причинили ему или кому-то похожему на него, он все еще слышал эти голоса. Высокие и звонкие, разносимые ветром, зовущие его в бурю, приказывающие выйти из убежища и прийти туда, где его ждут.
Но он не хотел признаваться в этом.
Конечно, Хейс не спал.
После возвращения из строения № 6 он ничего не делал, только выпил кофе с виски и принял горячий душ, пытаясь избавиться от ужасного чувства, будто над ним надругались, ощущения, что в его мозг вторглись и внедрили что-то дьявольское и грязное.
Но все было тщетно, потому что это ощущение его не покидало. Хейс заснул минут на тридцать перед самым рассветом – перед тем, что называют рассветом в этом месте, где никогда не восходит солнце, – и проснулся от матери всех кошмаров: в этом кошмаре у бесформенных тварей были пальцы на черепе, эти пальцы врастали в него, трогали его и заставляли видеть и чувствовать то, что было не его частью, а частью чего-то другого. Чего-то чужеродного.
Ничего из этого не имело реального смысла.
Но и то, что произошло в строении № 6, не имело смысла. С каждой минутой случившееся меркло в его голове, как дурной сон, становилось смутным и сюрреалистичным, как что-то, на что смотришь через желтый целлофан.
Хейс знал, что должен рассмотреть это в истинном свете, подчинить себе и растоптать. Потому что, если не сделает этого, начнет бредить, как Линд, его мозг превратится в теплую плодовую мякоть.
Строение № 6. Строение № 6. Строение № 6.
Хейс начинал думать о нем как о каком-то запретном месте, как о доме с привидениями, полном злых духов, сочащихся из разрушенных стен. Как о месте не столько физически опасном, сколько психологически ядовитом и духовно прогнившем.
Дважды после возвращения из строения № 6 он подходил к биомеду, хотел постучать в дверь, броситься к ногам дока Шарки и закричать, рассказать обо всех ужасах, которые ему пришлось пережить.
Хейс сам не очень хорошо понимал, что чувствует к Шарки. Она была замужем, но он знал, что в любое время дня и ночи может прийти к ней, и она поможет ему, будет рядом. Потому что между ними существовала связь, настоящая, туго натянутая и прочная, как кабель. И все равно Хейс не мог вывалить к ее ногам все это гниющее, зловонное месиво.
Она бы хотела, чтобы ты это сделал.
Но он не мог открыться перед ней. Пока не мог. Это ощущение надругательства – возьми и скажи это слово, приятель, изнасилование, потому что именно это ты чувствуешь, словно тебя жестоко изнасиловали, – это ощущение было слишком реальным, и он не мог его осмыслить. Требовалось время.
Придя в биомед второй раз, Хейс стоял у двери Шарки в коридоре и беззвучно всхлипывал. И прежде чем рыдание вырвалось наружу, он вошел внутрь, туда, где стояло несколько кроватей, предназначенных для пациентов.