Эта штука мертва.
Так сказал Гейтс, но, когда взглянешь на нее, начинаешь сомневаться. Голубой лед стал совсем прозрачным, и казалось, что смотришь сквозь толстое стекло. Увиденное искажалось, но далеко не так, как хотелось бы Хейсу.
Мумия была большая. Не менее семи футов от одного конца до другого, в форме большого мясистого бочонка с заостренными концами, с высокими вертикальными хребтами, проходящими вдоль всего тела. Кожа была маслянистая, цвета серого орудийного металла, как у акулы, со множеством мелких трещин и шрамов. Посредине – два придатка, отходящих, как древесные ветви, потом разветвляющихся, как тонкие заостренные щупальца. В нижней части торса – пять мускулистых щупальцев, каждое не меньше четырех футов в длину. Они удивительно напоминали хоботы слона, но были не сморщенные, а гладкие, твердые и сильные. Заканчивались они плоскими треугольными лопатками, которые в другом мире можно было бы назвать ногами.
«И каким должен быть этот мир?» – спрашивал себя Хейс.
Лед продолжал таять, вода капала, и от мумии начал исходить гнилостный рыбий запах.
– Что это там? – спросил Линд. – Это… голова?
– Да, – ответил Гейтс. – Похоже, соответствует критериям.
На верху торса этой твари была дряблая грубая шея, напоминающая смятый шарф или крайнюю плоть. А выше – нечто похожее на большую пятиконечную морскую звезду грязно-желтого цвета. Радиальные отростки звезды были похожи на заостренные обвисшие трубки, и в конце каждой из них виднелся выпуклый красный глаз.
Гейтс оттянул гибкое, как из резины, веко и открыл глаз. Хейс знал, что тварь мертва, но почувствовал, что она словно смотрит на него.
Казалось, тварь замерзла очень быстро, как мамонт в Сибири, о котором ему доводилось читать. Она будто удивилась, была захвачена врасплох. По крайней мере, так Хейс думал, но чем больше таял лед, чем больше лилась вода, чем больше обнажались голова и эти проницательные красные глаза, тем более разъяренной и высокомерной выглядела тварь. И взгляд ее был совсем не дружеским.
«С такой хреновиной не захочешь встретиться и в хороший день, – подумал он, – и уж тем более когда она в таком злобном настроении».
Глядя на эту тварь, Хейс просто не мог представить себе, как она ходила. Она была какая-то жалкая, выродившаяся, созданная для того, чтобы ползать, а не ходить вертикально, как человек. Но судя по тому, что Гейтс рассказал Брайеру, тварь и стояла, и ходила.
Гейтс отвел радиальные отростки, на которых крепились глаза, и теперь проверял какие-то переплетающиеся пластины под ними. Он щипцами развел их, и они открылись, как лепестки цветка, обнажив ряды острых зубов.
– Срань господня, – сказал Хейс. – Рот? На макушке?
– Похоже на то.
– Странно.
Брайер улыбнулся.
– Очень подходящее слово. Все в этом существе словно предназначено для того, чтобы перевернуть наши представления о биологии.
– Бьюсь об заклад, это какое-то крыло, – сказал Холм, показывая на сеть дугообразных трубок на левом боку твари, сложенных, как восточный веер. Даже когда они были сложены, виднелась тонкая паутина между ними. – И второе вон там. Точно.
– Хочешь сказать, оно могло летать? – спросил Линд.
Гейтс что-то записал в блокноте.
– В данный момент мы склоняемся скорее к приспособленности к обитанию в море; возможно, это не крылья, а плавники, хотя, пока не осмотрим внимательно, это лишь догадка.
Крылья, отходящие от позвоночника, несомненно, походили на трубки; Хейс видел, как Гейтс соскребает с них лед. Как полые кости… или соломинки… они были открыты с обоих концов.
В воображении Хейса рисовалось, как эта тварь, похожая на цилиндрическую горгулью, летает, пикируя на остроконечные крыши. Именно такой образ возник у него в голове, причем очень четкий, как будто Хейс наблюдал его однажды в реальности или, может быть, во сне.
– ЛаХьюн уже видел это?
Гейтс сказал, что еще не видел, но очень возбужден перспективами этого открытия. И Хейс словно слышал, как ЛаХьюн говорит: «Господа, я очень возбужден перспективами этого монументального открытия». Он покачал головой. Деннис ЛаХьюн был менеджером, который управлял станцией «Харьков» летом и зимой. Его работа – следить, чтобы все шло гладко, чтобы ресурсы не тратились зря, чтобы не было споров.
«Да, – подумал Хейс, – местный тиран, крохобор и елейный лицемер НФС».
Таков был ЛаХьюн. Директор школы, властвующий над кучкой непокорных, свободомыслящих учеников. В ЛаХьюне было больше индивидуальности, чем в обычном манекене, но совсем ненамного.