Мартин возвращается из Аточи. На остановке Вентас он выходит и направляется пешком по Восточному шоссе. Он идет на кладбище, на могилу своей матери, доньи Филомены Лопес де Марко, которая умерла несколько лет тому назад, незадолго до Рождества.
Пабло Алонсо складывает газету и нажимает на кнопку звонка. Лаурита натягивает одеяло на голову, ей еще бывает немного стыдно, когда прислуга видит ее в постели. В конце-то концов, ничего тут нет удивительного — она живет в этом доме всего два дня; в пансионе на улице Пресиадос, куда она перебралась от своей матери, консьержки на улице Лагаски, было так гадко!
— Можно?
— Войдите. Сеньор Марко здесь?
— Нет, сеньор, он уже порядочно, как ушел. Попросил у меня какой-нибудь ваш старый галстук, чтобы имел вид траурного.
— Вы ему дали?
— Да, сеньор.
— Хорошо, приготовьте мне ванну.
Прислуга выходит из комнаты.
— Мне надо идти, Лаурита. Вот неудачник, беда с ним? Только этого ему недоставало!
— Бедный парень! Ты думаешь, ты его найдешь?
— Не знаю, поищу на почтамте или в Испанском банке, он иногда туда заходит по утрам.
По сторонам Восточного шоссе видны убогие хибарки, сколоченные из листов старой жести и обрезков досок. Играют ребятишки, швыряя камни в лужи, оставшиеся после дождя. Летом, когда Аброньигаль еще не совсем пересохнет, они палками убивают лягушек и шлепают босиком по грязной, вонючей воде ручейка. Несколько женщин роются в кучах отбросов. Пожилой мужчина, видимо паралитик, садится у входа одной из хижин на опрокинутую днищем вверх бочку и разворачивает на нежарком утреннем солнце газету с окурками.
«Они не сознают, ничего не сознают…»
Мартин, отвлекшись от поисков рифмы к слову «венец» для начатого им сонета в память матери, принимается размышлять на весьма избитую тему, что проблема не в производстве, а в распределении.
«В самом деле, вот этим еще хуже, чем мне. Какое безобразие! Ну и дела творятся!»
Пако, запыхавшись, чуть ли не высунув язык, прибегает в бар на улице Нарваэса. Хозяин бара, Селестино Ортис, наливает стопку касальи полицейскому Гарсиа.
— Злоупотребление алкоголем вредно для клеток человеческого организма, а они, как я вам уже говорил, бывают трех видов: клетки крови, клетки мышечные и нервные клетки; алкоголь их сжигает и убивает, но принять стопочку время от времени только полезно, это согревает желудок…
— И я то же самое говорю.
— …и просветляет таинственные уголки головного мозга.
Полицейский Хулио Гарсиа слушает разинув рот.
— Говорят, что древние философы — в Греции, в Риме и в Карфагене, — когда хотели обрести сверхъестественную мощь…
Резко распахивается дверь, и порыв ледяного ветра обдает стойку.
— Опять эта дверь!
— Привет, сеньор Селестино!
Хозяин его поправляет. Ортис очень чувствителен к тому, как к нему обращаются, — он в этом похож на распорядителя придворного церемониала.
— Нет — друг Селестино.
— Ладно, не будем сейчас об этом спорить. Мартин сюда заходил?
— Нет, он ко мне не приходит вот уже несколько дней, видно, обиделся. Мне это самому неприятно, поверьте.
Пако поворачивается спиной к полицейскому.
— Смотрите. Читайте вот здесь.
Пако подал хозяину бара сложенную пополам газету.
— Вот здесь, внизу.
Селестино медленно читает, брови его хмурятся.
— Плохо дело.
— Я думаю!
— Что вы намерены предпринять?
— Не знаю. Вам ничего не приходит в голову? Я думаю, надо бы поговорить с его сестрой. Как вы считаете? Если б можно было отправить его в Барселону, сегодня же утром!
На улице Торрихоса у подножия дерева корчится в агонии собака. Ее переехало такси, прошло прямо по туловищу. У нее молящий взгляд, язык высунут наружу. Несколько ребятишек пинают ее ногами. Зрелище наблюдают десятка два-три взрослых.
Донья Хесуса замечает Пуриту Бартоломе.
— Что тут случилось?
— Да ничего, шавку придавило.
— Бедная!
Донья Хесуса берет Пуриту за руку.
— Ты слыхала про Мартина?
— Нет, а что случилось?
— Вот, послушай.
Донья Хесуса читает Пурите несколько строк из газеты.
— Что же теперь будет?
— Не знаю, дочка, боюсь, что ничего хорошего. Ты его видала?
— Нет, с тех пор не видала.
К группе, окружившей издыхающую собаку, приближаются несколько мусорщиков, они берут шавку за задние лапы и швыряют в свою тележку. Животное издает резкий отчаянный вопль, видно, ему очень больно. Люди с минуту еще смотрят на мусорщиков, потом расходятся. Каждый идет своей дорогой. Возможно, среди этих людей есть мальчик, которому приятно наблюдать, как собака все никак не издохнет, и мрачная, едва заметная улыбка блуждает на его бледном лице…
Вентура Агуадо говорит по телефону с Хулитой, своей девушкой.
— Как? Прямо сейчас?
— Да, дорогая, прямо сейчас. Через полчаса я буду у станции метро «Бильбао». Смотри не опаздывай.
— Нет-нет, не беспокойся. До свидания.
— До свидания. Поцелуй меня.
— Пожалуйста, с удовольствием.
Через полчаса у станции метро «Бильбао» Вентура встречается с Хулитой, она уже ждет его. Девушку мучает любопытство, даже, пожалуй, тревога. Что бы могло случиться?
— Ты давно пришла?
— Нет, и пяти минут не будет. Что случилось? — Сейчас тебе расскажу. Зайдем-ка сюда. Парочка входит в пивную и садится за столик в
глубине зала, где почти темно.
— Читай.
Вентура зажигает спичку, чтобы девушка могла прочесть.
— Да, в хорошие дела замешан твой друг!
— Только из-за этого я тебе и звонил. Хулита призадумалась.
— И что он будет делать?
— Не знаю, я его не видел.
Девушка притягивает к себе руку Вентуры с сигаретой и делает одну затяжку.
— Вот беда-то, Господи!
— Да, тощую собаку всякая блоха кусает… Я подумал, что надо бы тебе известить его сестру, она живет на улице Ибисы.