В начале сентября Троцкий собрал их на городской площади возле памятника Иуде, влез в кузов грузовика и полил оттуда ядом своих безумных речей. Выглядело это так, как если бы кипящий злобой невменяемый человек подошел с огромной сучковатой палкой к своре сидящих на цепи злобных собак и принялся бы, ослепленный гневом, крушить им черепа… Я вижу: собаки, заражаясь его бешенством, хрипло лают, и жгучая слюна, которую исторгают их зловонные пасти, падает на землю и выжигает зеленую траву возле их когтистых лап, собаки рвутся с цепей, хрипят, таращат налитые кровью глаза и, кажется, готовы на все, только бы избежать ударов этой страшной сучковатой палки!
И вот, грязно матерясь и отчаянно плача, идут эти люди черной неостановимою массою на Казань, идут как рок, как судьба, как мор Господень, как проклятие сатаны, и ничто не может остановить их! Сначала они идут тихо, — тихо матерятся и тихо плачут, — и лишь сосредоточенно переставляют ноги, придерживая свои тяжелые, пахнущие ружейным маслом винтари, но потом их движение приобретает особый зловещий звук, который все нарастает и нарастает… тихий шелест опорок превращается в топот, и ноги начинают оглушительно грохотать, словно барабанная дробь над ухом приговоренного к повешению, эти люди идут, производя какой-то зловещий гул, который все нарастает и нарастает, переходя в конце концов в какофонию… они уже не идут, а бегут, бряцая взятым наизготовку оружием, они орут, выворачивая рты, грязные матерные слова и отчаянно выплескивают в мир свой страх, свою ненависть, свое злобное безумие! Они врываются в Казань со стороны Волги… теснят нас, споро орудуя штыками… я вижу себя, перепачканного кровью, с пробитым пулею предплечьем… и вижу их — они наступают, суют направо и налево ледяные штыки… ныряют вверх-вниз их перекошенные рожи… они совсем близко, в поту и слезах рукопашной схватки, я чувствую звериный запах их немытых тел и ощущаю их смердящее дыхание… они идут лавиной, лавой, девятым валом штормового моря, и этот вал подымается над городом, закрывая собой небо, солнце, луну, звезды… мир вокруг меркнет, съеживаясь в ожидании катастрофы, и катастрофа не заставляет себя ждать — тысячетонная кровавая волна обрушивается на площади, улицы, переулки Казани и… город проваливается в бездну!
Это было, по сути, началом катастрофы. Но тогда тревожные сигналы если и слышались нами, то плохо понимались. Даже и весной девятнадцатого мы продолжали громить красных на огромных территориях, но фронт наш сильно растянулся, а тыловые резервы истощились. Вдобавок стремительно и бурно началась весна, снег принялся таять, разлились реки, а с обмундированием и обувью было очень плохо. Бойцы в основной своей массе ходили в валенках, другой обуви на тот момент не имелось; снабжение продовольствием, оружием и боеприпасами оставляло желать лучшего, вдобавок Троцкий подтянул к Самаро-Златоустовской железной дороге громадные силы и сформировал из них несколько мощных, хорошо обмундированных и сытых дивизий. Эти дивизии обрушились на наш фронт в районе Самары и прорвали его. Началось неизбежное отступление. Тыл не мог дать свежего пополнения, в войска посылались пленные красноармейцы, крайне ненадежные и дезорганизованные части, а Ставка приказывала немедленно выступать на фронт, не дожидаясь знакомства командиров с личным составом и хотя бы элементарного переобучения бойцов. Командование Западной армии, халатно не просчитав обстановку, назначило местом дислокации Волжского корпуса занятый красными район. Необстрелянные войска снимались с эшелонов под артиллерийским огнем противника и, даже не сосредоточившись, с ходу вступали в бой. Начиналась неразбериха, соединения несли неоправданные потери, бывшие красноармейцы в растерянности и панике снова переходили к красным.
Так бездарные тыловые командиры сводили на нет наши героические усилия. А ведь мы своими победами дали Комучу столько времени для подготовки резервов! Под контролем Самарского правительства были огромные территории, на которых можно было провести планомерную мобилизацию, быстро обучить свежих бойцов и создать мощный наступательный кулак. Но Комуч не сумел переломить ситуацию; стремительно теряя авторитет, он вступил в затяжное противостояние с городскими пролетарскими объединениями и крестьян-скими союзами. Сначала правительство заигрывало с селом, применяя старую идею об опоре на крестьянство, декларировало национализацию земли, но потом бросалось в другую крайность и возвращало землевладельцам конфискованные совсем недавно земельные наделы. Половинчатая идеология и практика не давала Комучу опоры в социальном смысле, — действуя по принципу «и нашим и вашим», правительство не могло ухватить инициативу. Сначала оно законодательно позволило фабрично-заводским комитетам и профсоюзам вести свою разрушительную работу, не возражало против рабочих собраний и крестьянских сходов. Потом восстановило земства, городские думы и вернуло преж-ним владельцам отобранные было заводы и фабрики. Все это создавало питательную среду для усиления противостояния разных социальных групп. В итоге рабочие и ремесленники Поволжья бойкотировали мобилизацию, а крестьяне бунтовали, требуя наделить их землей и оставить в покое. Новобранцы не хотели повиноваться, не подчинялись приказам, дезертировали. Под влиянием большевистской пропаганды в их среде вспыхивали восстания, которые жестоко подавлялись массовыми расстрелами. Комуч оказался совершенно беспомощным в деле организации тыла и пополнения рядов армии.