Этот последний бой генерала продолжался около часа; доктор Меллендорф неотлучно находился рядом, пытаясь утишить страдания больного, все, кто был в домике станционного смотрителя, измучились этой страшной картиной и со слезами на глазах мысленно уже прощались с генералом.
Неожиданно он пришел в сознание и перестал двигать армии… обведя столпившихся в помещении офицеров лихорадочным взором, он оторвал голову от подушки, хрипло вздохнул и едва слышно произнес: «Как я попался… как же я попался…».
Умер он не от обморожения и не от последствий ампутации, а от двусторонней крупозной пневмонии. Доктор сказал потом, что одно легкое у него полностью сгорело, а от второго остался лишь маленький сегмент…
Полковник сосредоточенно смотрел в потолок и напряженно думал: найдутся ли в нашей истории герои, которые могли бы стать в один ряд с таким страдальцем, как героически погибший Каппель?
Бедное полковничье сердце, изношенное, исстрадавшееся… оно помнило гибель любимого командира и старшего товарища… оно трепетало от воспоминаний, и полковник видел розвальни, — замороженные, убранные толстым слоем инея, на них — простой деревянный ящик с телом генерала, а рядом — он, мальчишка, молодой поручик. Жалкая шинелишка да офицерская фуражка, подвязанная старушечьим платком, потрепанные валенки и кисти рук, замотанные тряпками…
«Я это опишу, — думал полковник, — я все это подробно… вот только встану и опять возьму перо…
…я опишу это так:
…Войцеховский решил двигаться на Иркутск.
Этому решению предшествовали страшные события. Белые армии продолжали отступление на восток; красногвардейцы и партизаны теснили их по всем направлениям. В самом конце года под давлением союзников и собственного совета министров Колчак сложил с себя полномочия Верховного правителя и передал золотой запас под контроль чешских легионеров.
Битва за золото началась еще в начале ноября, — при эвакуации из Омска генерал Жанен предлагал Колчаку взять золотой эшелон под опеку союзников и оказывать всяческое содействие в его охране и продвижении до Владивостока. Но Колчак отверг предложение Жанена, дерзко сказав при этом, что не верит генералу и лучше отдаст золото большевикам, чем союзникам. Верховный правитель и начальник французской миссии давно были на ножах, но оба продолжали сохранять хорошую мину при плохой игре. Отношения обострились до предела после того, как чехи заблокировали железную дорогу, а Колчак в ультимативном послании Жанену и Сыровому пригрозил крайними мерами, если эшелоны с отступающими войсками и далее будут удерживаться союзниками. В ответ генерал Жанен приказал задержать литерный поезд Верховного правителя и не пропускать его далее Нижнеудинска. На подходе к городу эшелон Верховного был остановлен и оцеплен чешскими легионерами.
События развивались стремительно: чехи согласно приказу генерала Сырового потребовали разоружения конвоя и принялись «отстегивать» паровозы литерного и золотого эшелонов. Конвой Колчака в этой отчаянной ситуации хоть и не сдал оружие, но воспрепятствовать превосходящей силе захватчиков не смог. Чехи силой забрали паровозы и угнали их в свои расположения.
Жанен официально сообщил в газетах о взятии Верховного правителя, его конвоя и обоих эшелонов под свою личную охрану.
На деле это был арест.
Адмирал сидел без телеграфной связи, в отрыве от своей армии.
Далее последовало предательство совета министров. Правительство потребовал от Колчака передачи власти Деникину и в этом ультимативном требовании содержался заведомый подлог: на самом деле в предварительных переговорах речь шла только о преемственности власти, а не о смещении. Иркутск и его пригороды, между тем, уже горели в огне восстаний, и министры пытались спасти свои шкуры, прикрываясь адмиралом. Его просто отдавали на заклание.
Колчак решил уходить в сторону монгольской границы, до которой от Нижнеудинска было всего двести пятьдесят верст. Он хорошо понимал, что прорываться придется с боями, но у него был конвой численностью в пять сотен отборных бойцов и офицеров, и в случае умелых действий имелись все основания надеяться, что уйти удастся. Собрав командиров конвоя в штабном вагоне, Верховный объявил им о своих намерениях и предложил готовиться к рейду, оговорив, однако, право всех желающих покинуть его.
Утром следующего дня конвойный эшелон был пуст. Возле адмирала осталось только несколько верных офицеров.