— Вот и ошиблись, мой милый! — воскликнул мистер Пелумптон, очень довольный. — Вот и ошиблись! Не пятьдесят, а пять фунтов, на два фунта меньше, чем он сам заплатил. Он никак не может от него отделаться — понимаете? — и все сбавляет да сбавляет цену. Верьте слову, я мог бы купить у него этот комод за четыре, так ему надоело держать его в лавке. А я чуть не отдал за него семь, и то же самое сделал бы на моем месте мистер Пик, и вы, и кто угодно. Вот вам и пример. Торговое дело — та же азартная игра.
— Если хотите знать, все в жизни — игра, — изрек Тарджис с мрачным глубокомыслием.
— А вы не падайте духом, дружище, не падайте духом. Вы интересуйтесь всем на свете, вот как я. Человек должен иметь какую-нибудь страсть.
— А у вас к чему страсть? — спросил Тарджис не слишком любезно. И тут же мысленно ответил сам себе: «Охотиться за бесплатной выпивкой, вот она, твоя страсть, старый пьяница».
— Теперь к моей работе, — ответил мистер Пелумптон серьезно и важно. — У меня было в жизни много увлечений, начал я с разведения голубей, а кончил тем, что пошел добровольцем в армию. Ну, а теперь меня интересует только мое дело. Не только работа, но игра, так сказать. Если хочешь быть настоящим коммерсантом, то единственный способ — заниматься этим всегда и повсюду, быть начеку, держать глаза и уши открытыми и все время ворочать мозгами. Если бы у вас было побольше денег, знаете, что я бы вам посоветовал?
Тарджис знал, какие советы мог бы дать ему мистер Пелумптон, если бы у него были деньги, но он не сомневался, что сейчас ни один из этих советов не придет в голову мистеру Пелумптону. Поэтому он только покачал головой.
— Я бы вам вот что сказал: начните собирать какую-нибудь коллекцию — не важно, какую именно. Сначала помаленьку. А я буду для вас разыскивать вещи. Это большая удача, что вы сможете воспользоваться моим опытом и знанием дела.
Тарджис возразил, что у него нет склонности коллекционировать, а миссис Пелумптон, которая как раз в этот момент пришла из кухни, вытирая руки о передник, объявила, что она тоже не видит проку в таком занятии — это значит тратить деньги попусту и загромождать комнату хламом.
— И не набивай ты ему голову глупостями, отец. Лучше бы уж вы, мистер Тарджис, занялись политикой, как мистер Парк.
— А ты знаешь, кто такой твой мистер Парк? — сказал ее супруг. — Он большевик, вот он кто!
— Ну и что ж? Поэтому он такой степенный, — ответила миссис Пелумптон. — Не пьет, никогда не шумит и никого не беспокоит. Впрочем, ни за что не поверю, чтобы такой славный, тихий молодой человек мог быть настоящим большевиком. В России он не бывал, в глаза ее никогда не видел. Я это от него самого слыхала.
— Это не важно, — сказал мистер Пелумптон.
— А что важно? Ну-ка скажи! — спросила его жена, торжествуя.
Всеведущий мистер Пелумптон, без сомнения, мог бы ответить на ее вопрос, но не счел нужным. Он только пренебрежительно фыркнул и углубился в вечернюю газету.
Тарджис решил лечь спать. Спать было еще рано, но ему решительно нечем было заняться. Разговаривать с хозяевами надоело, хотя он был благодарен им (во всяком случае, миссис Пелумптон), за участие, которое они в нем принимали. На то, что они говорили, он обращал мало внимания, — не нужны ему дурацкие развлечения, которые ему предлагают, и он не имеет ни малейшей охоты идти по стопам Эдгара или Парка. Но приятно сознавать, что кто-то тобой интересуется. Отец уже много лет им не интересовался, других близких родственников у него не было. В конторе его не очень любили. Даже та с челкой, Поппи, в последнее время избегала разговоров с ним, а остальные только терпели его присутствие. Друзей у него не было. Он был просто человек в толпе. Почти все время до и после службы он проводил в толпе: домой возвращался в набитом людьми вагоне метро и в толчее многолюдных улиц, обедал по некоторым дням в переполненных столовых и ресторанах, стоял в хвосте у кассы, чтобы попасть в кино, где он был частицей огромной толпы зрителей. Словом, он всегда был окружен чужими, равнодушными или враждебными лицами, глядел в миллионы глаз, которые никогда не светились дружеским вниманием к нему, и проводил часы в самой гуще толпы, не обменявшись за все время ни с кем ни единым словом. Его замечали только тогда, когда он что-нибудь покупал, когда он являлся «клиентом».
Впрочем, это было не совсем так. В Лондоне имелось несчетное число людей, не только готовых, но просто жаждавших познакомиться поближе с Тарджисом. Например, коммунисты, товарищи Парка, которые были бы рады завербовать еще одного человека. Может быть, и социалисты тоже. И уж, несомненно, антисоциалисты были бы в восторге, если бы он захотел по их примеру агитировать на ящике из-под мыла. За такими, как он, охотились священники всех толков и сект, готовые наставлять его, молиться за него, знакомить со Священным Писанием, учить гимнам, показать ему на экране при помощи волшебного фонаря норфолькских представителей свободной церкви, выкурить трубку в его обществе, сыграть партию в шахматы, домино, шашки или на бильярде в зависимости от их вкусов и склонностей. Люди, своими повадками и внешним видом напоминавшие священников, главари разных обществ и кружков по изучению проблем нравственности, охотно побеседовали бы с ним о своем отношении ко вселенной, снабдили бы его книжками и приглашали бы два раза в неделю на философско-литературно-музыкальные собрания своих кружков. Наконец, нашлись бы уголовные преступники, которые охотно использовали бы молодого человека с такой невинной наружностью, как у Тарджиса. Вокруг него, в конторах, в меблированных комнатах, были тысячи других молодых людей, не наделенных ни большим умом, ни силой, ни красотой, ни смелостью, ни талантами, молодых людей, которые изо дня в день набивались в вагоны подземки, в автобусы, наспех утоляли голод где-нибудь в уголке переполненного кафе, которым мюзик-холлы, кино, бары, а на худой конец и просто залитые светом улицы заменяли гостиную, кабинет и клуб. И все эти люди, проделав необходимые предварительные церемонии, с большим удовольствием проводили бы вечера в обществе Тарджиса.