Он устал ездить каждый вечер в Мэйда-Вейл. Он не мог отказаться от этого, не мог проводить вечера так, как до знакомства с Линой. Он уже начинал хандрить, и потому-то Пелумптоны, замечая, что он бродит как тень, чем-то расстроенный, советовали ему найти какое-нибудь постоянное развлечение. «Они не понимают, — говорил он себе уныло, — что я — не Эдгар и не Парк». Он признавал, впрочем, что с их стороны очень благородно принимать в нем такое участие. Но как они не понимают, что он совсем не таков, как их Эдгар, как Парк, как все их знакомые! В глубине души Тарджиса всегда изумляло и задевало то, что никто решительно не замечает такого простого факта. В этот вечер он, войдя в комнату, проделал то, что проделывал уже сотни раз: внимательно рассмотрел свое лицо в треснутом зеркальце, желая убедиться, заметна ли в его чертах эта разница между ними другими людьми. И опять пришел к выводу, что ее легко заметит всякий, кто вглядится внимательно и сочувственно, а не просто скользнет по его лицу равнодушным взглядом и пройдет мимо.
Сегодня маленькая печка не вспыхнула, когда он поднес к ней спичку. Она только тихо потрескивала и урчала. Хозяин ее знал, что это означает: счетчик требовал еще одного шиллинга, а так как у него этого шиллинга не было и ему лень было опять идти вниз, то он предоставил печке урчать и мигать, пока пламя не стало похоже на мелкие синие цветочки. Потом сделал то, чего раньше никогда не делал: принялся чистить щеткой свой костюм. Мистер Смит, как мы знаем, уже обратил внимание на то, что Тарджис стал опрятнее и щеголеватее. Причина нам теперь известна. Тарджис решил, что его вторая встреча с Линой Голспи, если она вообще когда-нибудь произойдет, легко может, как и первая, произойти в конторе, и, значит, ему следует быть наготове. Он зашел так далеко, что истратил шиллинг и три пенса на чистку костюма. Через день-другой он пошел еще дальше — купил несколько воротничков, очень элегантных, мягких воротничков с длинными концами и, надев один из них, был поражен переменой в своей наружности. Потом он завел привычку на ночь складывать брюки и класть их под матрац, а раз даже снес вниз свою лучшую пару и выутюжил ее.
Сегодня, вычистив щеткой пиджак и жилет, он поскреб их еще в нескольких местах перочинным ножиком, потом вынул из-под матраца брюки и внимательно осмотрел их. Он сидел на кровати, перекинув через плечо брюки, неподвижно устремив глаза на большую дыру в старом коврике. Но он смотрел не на дыру, а куда-то сквозь нее. Что он видел? Улицу Ангела, контору «Твигг и Дэрсингем»? Мистер Голспи на днях уехал по делам, и сейчас Тарджис вдруг сообразил, что это — весьма важное обстоятельство: Лине незачем приходить в контору, раз ее отца там нет. Но ведь может выйти и как раз наоборот: именно то, что отец ее уехал, может вынудить ее прийти в контору. Тарджис вспомнил, что мистер Голспи уже в дверях крикнул мистеру Дэрсингему в кабинет что-то о Лине и «здешних людях», как называл он служащих конторы. Тарджис был уверен, что Лина осталась в Лондоне. Значит, она может в любой день зайти в контору. И он решил на всякий случай эти две недели, пока мистер Голспи не вернется, бриться каждое утро, надевать парадный костюм и чистый воротничок, а завтра во время перерыва сходить в парикмахерскую подстричься. Он был очень взволнован этими мыслями и, как всякий человек, который после долгих колебаний вдруг принимает твердое решение, проникся смутной уверенностью, что то, чего он ожидает, непременно сбудется.