В счастливом неведении того, какие мысли проходят в темноволосой голове, наклонившейся так близко к его собственной, мистер Дэрсингем, наморщив лоб, перечитывал письмо, на которое нужно было ответить, — уклончивое, хитрое, скользкое письмо таинственной личности, стоявшей во главе фирмы «Александер».
— Знаете, мисс Мэтфилд, он настоящий мазурик, — размышлял он вслух. — Это его четвертое письмо с объяснением, почему они не платят, — и каждый раз он выдумывает другой предлог. Кстати, напомните мне, чтобы я послал Сэндикрофту записку с приказанием не ходить к ним больше… Ну, хорошо, я напишу другое письмо, короче и еще резче… «Если наш счет не будет оплачен в течение ближайших двух недель, мы будем вынуждены принять… как это… принять меры». Что-нибудь в таком духе, да? Ну хорошо, перечеркните все, и начнем снова.
Продолжалось это недолго. Написать записку Сэндикрофту было поручено мисс Мэтфилд. Кроме того, ей же поручили написать несколько писем, которые потом проверит мистер Смит, и таким образом мистер Дэрсингем покончил со всеми делами на сегодня.
— Я ожидаю мистера Голспи, — сказал он. — Он, вероятно, тоже захочет продиктовать вам несколько писем. Вчера вечером он сообщил мне по телефону, что приехал и сегодня будет в конторе. Пожалуйста, захватите с собой всю эту кучу бумаг… Одну минуту! Я хочу еще раз просмотреть письмо Северо-Западного общества. Будьте добры подождать минутку.
Мисс Мэтфилд ощутила радостное волнение при мысли, что так скоро увидит мистера Голспи, хотя это не было для нее сюрпризом — приезд мистера Голспи ожидался со дня на день. И трех недель не прошло с тех пор, как она стояла с ним рядом на палубе парохода на Темзе, но за это время мистер Голспи — его лицо, фигура, голос стали как-то странно нереальными, туманными, и присутствовал он постоянно в ее мыслях (особенно в последние дни) не как живой, знакомый человек, а скорее как ярко запомнившийся герой пьесы или недавно прочитанного романа. Было странно и радостно думать, что он может войти каждую минуту.
— Пожалуй, лучше мне сначала потолковать насчет этого письма с мистером Смитом, — сказал мистер Дэрсингем, откладывая письмо. — Скажите ему, мисс Мэтфилд…
Но тут стремительно распахнулись одна за другой две двери и тотчас с треском захлопнулись. Прибыл мистер Голспи.
— Алло, Дэрсингем! — загудел он, потирая руки. — Алло, мисс Мэтфилд! Брр, какой у вас здесь дьявольский холод! Я продрог до костей. Удивительное дело — здесь в Лондоне холоднее, чем в тех местах, которые славятся холодным климатом, двадцатиградусными морозами и всем прочим. Это из-за сырости, вероятно. Десять лет жизни здесь свели бы меня в гроб. Ну, как дела? Зашибаете деньгу?
— Спасибо. Мисс Мэтфилд, вы можете идти, — сказал мистер Дэрсингем.
Мисс Мэтфилд не могла решить, преувеличивала ли она в своих воспоминаниях длину усов мистера Голспи, или же он их подстриг. Во всяком случае, они казались ей теперь гораздо короче. Так же несомненно было и то, что она испытывала разочарование. Да, она вышла из кабинета с чувством необъяснимого разочарования. Это было совершенно нелепо, но она ничего не могла с собой поделать.
Это чувство не оставляло ее весь день. Мистер Голспи пришел в общую комнату, громогласно и весело поздоровался со всеми. Позднее, когда ушел мистер Дэрсингем, он продиктовал ей несколько писем, но почти не говорил с нею и ни в этот, ни в последующие дни, до самого Рождества, ни разу не упоминал о ее посещении «Леммалы». Конечно, не было никаких оснований ожидать этого, но все же мисс Мэтфилд испытывала разочарование, и мистер Голспи перестал ей нравиться, и все было не так, как ей хотелось.
Последние дни перед Рождеством были так мучительны, что она все с большим и большим нетерпением ожидала поездки домой, мечтала о поезде, который умчит ее в канун праздника из ослепляющей, шумной толчеи Лондона. Мистер Голспи, который собирался провести Рождество с дочерью в Париже, и мистер Дэрсингем, которого воодушевляла близость каждого праздника, были оба в прекрасном настроении, а все остальные в конторе необыкновенно мрачны. У мистера Смита, правда, вид был не мрачный, а озабоченный и суетливый, словно что-то тревожило его серый, ограниченный умишко. Тарджис, всегда не слишком веселый, теперь был просто невозможен: он или слонялся по конторе, или сидел за своим столом и неподвижным взглядом смотрел в окно на черные крыши. Мисс Мэтфилд вынуждена была несколько раз очень резко отчитать этого невежу. Маленькая Селлерс утратила свою обычную задорную живость — быть может, оттого, что Тарджис теперь бывал или холоден, или груб. И даже Стэнли, всегда готовый горячо приветствовать Рождество и вообще всякий свободный день, в последнее время так страдал от дурного настроения мистера Смита и Тарджиса, несправедливо обвинявших его в отлынивании от работы, что постепенно превращался в угрюмого, озлобленного мальчика. И мисс Мэтфилд, считавшая себя не более как гостьей на улице Ангела (она работает на этой улице, но она не с этой улицы), всегда державшаяся особняком, должна была тем не менее сидеть весь день в одной комнате со всеми этими людьми, работать с ними вместе и невольно испытывать на себе влияние чужих настроений и общего положения дел. Это ее угнетало.