— Ох, прекратите этот шум! — взвизгнула она, бросаясь к инструменту, побледнев и вся дрожа от ярости.
Лина сразу перестала играть. Все, словно окаменев, замерли на местах, и в комнате внезапно наступила мертвая тишина.
Миссис Дэрсингем прикусила губы, опомнилась.
— Извините, — промолвила она холодно и отрывисто. — Но я, право, вынуждена просить вас прекратить игру. Я… у меня страшно болит голова.
— В самом деле? — отозвалась Лина, вставая из-за рояля. — В таком случае это я должна извиниться. — Она шагнула вперед, посмотрев в лицо хозяйке. — А что, голова у вас болела весь вечер или только сейчас заболела? — Вопрос был задан не из вежливости, а с вызовом.
— Не все ли равно? — И миссис Дэрсингем отвернулась от нее.
В наступившем снова молчании раздался немного дрожащий голос миссис Пирсон:
— Право, я думаю, нам пора домой.
Но никто не обратил на нее внимания, ибо Лина разразилась вдруг потоком слов:
— Да, конечно, все равно. Я спросила только потому, что хотела знать, не началась ли у вас головная боль с той минуты, как я пришла, и не оттого ли вы были так нелюбезны, что уж хуже нельзя. А ведь я к вам в гости не напрашивалась, я полдня провела в дороге и устала не меньше вашего. Я бы не пришла сюда, если бы не папа. Я думала, что вы — его друзья, но за все время, что я здесь, вы не сказали мне ни одного приветливого слова, ни разу не посмотрели на меня по-человечески…
— Эй! — загремел мистер Голспи, схватив дочь за плечо и легонько тряхнув ее. — Что все это значит, черт возьми? Что с тобой, девочка? Разве можно так вести себя?
— А так, как она, можно? — крикнула Лина, вырываясь. — Что я ей сделала? Не надо было мне соваться в ее гадкий дом. — Она уцепилась за отца и вдруг расплакалась. — Я ухожу, — всхлипнула она. — Увези меня домой.
Мистер Голспи обнял ее одной рукой, а она рыдала у него на плече.
— Прошу прощения, — сказал он через ее голову. — Это моя вина. Мне не следовало звать ее сюда. Девчурка немного разнервничалась — устала, должно быть.
— Ну, понятно. Дорога и все такое, — сказал мистер Дэрсингем, чувствуя, что нужно что-нибудь ответить.
Очередь была за миссис Дэрсингем, но она не воспользовалась случаем. Она, может быть, и приняла бы извинения мистера Голспи, если бы ее супруг не поторопился принять их и оправдать девушку. После его реплики она повернулась спиной к мистеру Голспи и заговорила с миссис Пирсон:
— Неужто вы в самом деле хотите уйти? Ведь еще очень рано. Ах, миссис Трейп, неужели и вы тоже? Но почему? — Разыграно это было превосходно и с большим мужеством, но это была ошибка, величайшая из всех ошибок, какие она когда-либо совершала.
Мистер Голспи изменился в лице, все его благодушие как рукой сняло.
— Ладно, — сказал он отрывисто. — Пойдем, Лина. Ну, встряхнись же немного, мы едем домой. Покойной ночи всем. С вами, Дэрсингем, мы завтра утром увидимся. До свиданья. — Он стремительно вышел из гостиной, уводя дочь, и минуту спустя был уже на улице. Дэрсингем не успел и проводить их.
Прошло полчаса, и Дэрсингемы остались одни. Миссис Дэрсингем плакала, свернувшись клубочком в самом большом кресле.
— Мне все равно, будь что будет, — говорила она сквозь слезы. — Они ужасны, оба ужасны! Этот субъект немногим лучше своей мерзкой дочери. Они бог знает как вели себя. Надеюсь, мне никогда больше не придется их видеть. И всех этих людей тоже, кроме миссис Пирсон. О Господи, что за отвратительный вечер!
— Да, да, понимаю, дорогая, — твердил ее муж, бестолково суетясь вокруг нее и пытаясь ее успокоить. — Все вышло неудачно. Я понимаю.
— Нет, ты не можешь понять, как ужасно это было для меня. Нет, не трогай меня, оставь! Я хотела бы уйти одна, идти сотни миль и целыми месяцами никого не видеть. Никогда больше не приглашай этих вульгарных Голспи, я их знать не хочу. И ничуть я не раскаиваюсь в том, что делала и говорила. В другой раз, если захочешь пригласить кого-нибудь с улицы Ангела, позови своих конторщиков и машинисток, кого угодно, только не этих ужасных Голспи.
— Ну, не плачь, — твердил мистер Дэрсингем. — Не надо, дорогая.
А когда диалог принимает такой характер, лучше оставить героев вдвоем.
В такси, увозившем их из Баркфилд-Гарденс, Лина перестала плакать и теперь выражала свое возмущение со всей необузданностью капризного, избалованного ребенка.
— Да, да, они — мерзкие снобы! Разве я виновата, что ее дрянной обед уронили в коридоре на пол? Я об этом и не знала, пока ты не рассказал мне. Ваше счастье, что его уронили, — держу пари, это был не обед, а настоящее дерьмо… И ни одна из этих старых кошек не сказала мне ни единого доброго слова! Тебе надо было видеть ту долговязую костлявую старуху, когда я спросила у нее, почему она так странно на меня смотрит! И не воображай, пожалуйста, что только я им не понравилась. Ты тоже им не ко двору пришелся, я сразу это заметила. У тебя среди них нет ни одного настоящего друга.