— Простите, мистер Смит. Ну конечно, вы безработным не бывали. А я был. Это ужас что такое! — сказал Тарджис серьезно. — И сейчас безработица в Лондоне ничуть не меньше. Спасибо, что вы мне рассказали… Мне лучше придержать язык. А сейчас у нас все благополучно, мистер Смит?
— Вполне. Работайте не жалея сил, и мы в долгу не останемся, — сентенциозно заключил мистер Смит.
Тарджис подошел ближе и понизил голос:
— Как вы думаете, мистер Смит, могу я надеяться на прибавку? Ведь у меня теперь столько сверхурочной работы. Прибавить следовало бы, правда? Получаю я не больно много, — верно ведь, мистер Смит?
— Потерпите еще, Тарджис. Работайте только усердно, и тогда я подумаю, что можно для вас сделать.
— Да, пожалуйста, мистер Смит. Вы сами знаете, мне никто в конторе не помогает, потому что от новой машинистки пока проку мало. И если бы вы могли… знаете ли… замолвить за меня словечко мистеру Голспи или мистеру Дэрсингему… Ведь вы же знаете, мистер Смит, как я стараюсь. И не думайте, что я недоволен, вовсе нет…
Новая машинистка сильно разочаровала Тарджиса — не оттого, что оказалась для него слабой помощницей, а оттого, что она совсем не походила на то прелестное юное создание, которое рисовала ему пылкая фантазия. Мисс Поппи Селлерс с ее неудачными покушениями на «восточный стиль», придававшими ей только неряшливый вид, совсем не нравилась Тарджису. Уже к концу первого дня он, несмотря на то что ему льстило ее благоговение перед ним, мысленно забраковал ее как «ничего не стоящую девчонку». А он-то, узнав, что контора ищет вторую машинистку в помощь мисс Мэтфилд, размечтался, как будет работать бок о бок с одной из тех по-настоящему хорошеньких девушек, которых он часто встречал на улицах Сити! Да и на самой улице Ангела имелось две-три таких. Премиленькая штучка в их же доме, внизу, в конторе фирмы «Бритвы Квика». Другая — тоже ничего себе, недурненькая, — рядом, в магазине Варстейна «Приклад для портных». И наконец, настоящая красотка, такой лакомый кусочек, что просто слюнки текут, — у «Денбери и Ко», в конце улицы. Было еще две-три, на которых стоило посмотреть: вот хотя бы молоденькая жгучая брюнетка еврейского типа в магазине Чейза и Когена «Новинки карнавала». Любая из этих девушек, попав в контору «Твигг и Дэрсингем», озарила бы ее для Тарджиса новым светом, и ежедневная рутина скучных обязанностей превратилась бы в увлекательное приключение. Так нет же, «Твигг и Дэрсингем» не находят ничего лучше, как принять это пугало с челкой! Не везет! Две женщины в конторе, и обе никуда не годятся. Мисс Мэтфилд, правда, в своем роде недурна, но если бы даже она когда-либо и проявила признаки интереса к нему (а она их никогда не проявляла), — она слишком крупная женщина, слишком стара, а главное — очень уж властная, здорово важничает. Другая — Поппи Селлерс — достаточно им интересуется, прямо-таки напрашивается в подружки, но… но вы только посмотрите на нее!
Обиднее всего было то — и Тарджиса это просто бесило, — что обворожительные девушки (он называл таких мысленно «славные штучки») встречались ему повсюду, приходили и уходили из контор по соседству, сидели в уголках кафе, касались его локтем (он всегда старался придвинуться поближе) в автобусах и поездах подземки, и можно было подумать, что они служат во всех учреждениях Сити, кроме конторы «Твигг и Дэрсингем».
Не лучше, а, пожалуй, даже хуже было в свободное время, когда он не ездил на службу или со службы, а бродил по улицам в поисках развлечений. Повсюду он видел только женщин, ни одна не ускользала от его взгляда. Мысли его были постоянно заняты ими, образы их постоянно тревожили его воображение. Куда бы он ни шел, он испытывал танталовы муки, путь его был узкой и пыльной дорогой в пустыне, а по краям этой дороги повсюду висели сочные гроздья запретных плодов, которые теряли свою свежесть, высыхали, таяли при одном прикосновении к ним.
Тарджис был создан для роли пылкого любовника. Мысли его никогда не отвлекались надолго от представительниц другого пола. Счастье являлось ему в женском образе. Мир озарялся ясными взглядами девушек. И в любой миг одна из них могла открыть перед ним волшебное царство, в котором они будут счастливы вдвоем.
Легче всего увидеть в Тарджисе лишь одинокого юношу, затерянного в толпе и ищущего среди этой толпы сочувствующую душу. Так же легко счесть его за тайного сладострастника, упивающегося жалкими радостями беглых, как будто случайных прикосновений руки или ноги. Но за этими обликами скрывался человек, влюбленный в Любовь. Да, это было так, несмотря на обтрепанный вид, непривлекательную наружность, засаленный мешковатый костюм, помятый галстук, всегда полуоткрытый рот, нечистую, дряблую кожу и тот сероватый налет, который как будто осел на всем его физическом существе. Тарджис не был обыкновенным лихим сердцеедом. Он не старался в пределах своих скудных средств быть внешне привлекательным для женщин, презирающих мятый костюм, всклокоченные волосы, тестообразные щеки, молодость, лишенную всякой живости и блеска. И объяснялось это его верой в то, что вопль души, страстный, никогда не умолкающий, не может остаться без ответа. Он сознавал, что у него слишком мало внешних достоинств, что он невзрачен, что он человек ничтожный. Но в то же время чувствовал, что внутренне он совсем иной, удивительный, необыкновенный, и рано или поздно придет девушка, прелестная, пылкая, не придающая значения внешнему блеску. Она поймет, какие сокровища таятся в его душе, воскликнет: «О, это ты!» — и сразу вспыхнет любовь. Тогда только начнется настоящая жизнь. До сих пор она еще не начиналась; в шуме, сутолоке, неразберихе ежедневного существования, состоявшего в том, что он ел, спал, работал, ездил в трамваях и жадно смотрел вокруг, все, что он каждый раз принимал за начало, оказывалось ошибкой. Словом, в жизни Тарджиса бывали небольшие эпизоды, но он до сих пор еще не любил. Впрочем, так как он постоянно находился в состоянии влюбленности, то вернее будет сказать, что он до сих пор еще не нашел выхода разливу своих чувств, не нашел ту единственную девушку, о которой мечтал.