Комната не может быть одновременно и душной и холодной, но его комната как-то умудрялась совмещать в себе оба эти свойства. Когда он пытался бороться с этим, ему приходилось выбирать между еще большей духотой и более сильным холодом. Тарджис предпочитал духоту и зажигал газовую печку, которую глубоко возмущало то, что ее заставляют работать, и она вспыхивала с громким, негодующим треском, а потом обиженно пыхтела каждые две секунды. Когда из комнаты было окончательно изгнано ледяное дыхание ноября, Тарджис, сняв башмаки и воротничок, растянулся на постели. Прежде всего он прочитал в газете все объявления. Они занимали целую страницу, и в них предлагалось все, что угодно, начиная от надушенных восточных папирос и кончая электрическими поясами против ревматизма. Тарджис добросовестно прочитал все. В разговорах с другими он отзывался о рекламах с циничным скептицизмом, но втайне оставался до сих пор их добровольной жертвой, и чуть не каждый шиллинг, который он тратил на одежду, выпивку, табак, разные увеселения, выманивали из его кармана богатые и ловкие предприниматели, помещавшие объявления в газетах. Вероятно, по этой причине брюки Тарджиса так скоро начинали пузыриться на коленях, обувь промокала в дождь, папиросы ломались, а развлечения не развлекали.
Прочитав газету, он достал с каминной полки (для этого ему не нужно было вставать с постели) последний выпуск двухпенсового журнала, посвященного кино, или, вернее говоря, киноактерам и киноактрисам с длиннейшими ресницами и неестественно большими глазами. В течение получаса Тарджис без особого интереса рассматривал их фотографии и читал отрывочный текст — перепечатки из газет. Тарджис, в сущности, не был энтузиастом кино. Он ничего не смыслил в технике кинематографии и ни разу не вдумался серьезно ни в один фильм и не сравнивал его с другими. Он смеялся вместе со всеми зрителями, когда выступали комики, но неспособен был по-настоящему оценить смешное на экране по той простой причине, что у него было слабо развито чувство юмора. Кинокартины привлекали его тем, что в них он находил такой же страстный интерес к вопросам пола, какой жил в нем самом. В этих темных залах, где звучала музыка и мелькали разноцветные огни, Тарджис вступал в царство мечты. Деньги, уплаченные за вход, были, можно сказать, данью серебром прекрасной Афродите, для поклонения которой финикияне Калифорнийского побережья воздвигали больше храмов, чем древние финикияне на Кипре. И в те минуты, когда Тарджис, взобравшись по крутой лестнице, усаживался на затемненном балконе, он испытывал трепет и опьянение от незримого присутствия богини с ее свитой, Эросом, Часами и Грациями. Но из всей ее свиты с ним оставались и провожали его домой только двое — Потос и Химера, символы тоски и страстных желаний.
Журнал выскользнул у него из рук. Глаза сомкнулись, нижняя челюсть немного отвисла. Голова была повернута на подушке так, что свет газового рожка, мерцавший в слабом дневном свете (ибо окно было не шире грифельной доски), бросал слабые розовые отблески на его лицо, на красивый широкий лоб, на нос, которому не хватало решительности, на круглый, слабый подбородок. Дыхание Тарджиса стало ровнее, он задремал. Багровые отсветы и густая тень придавали маленькой комнате какой-то причудливый и печальный вид. Тарджис спал около часа. А Суббота между тем шумела и гремела в темных ущельях средь кирпича и дыма, — на улицах Лондона.
3
Тот Тарджис, что в субботу после обеда вышел из дома № 9 по Натаниэл-стрит, совершенно не походил на молодого человека, с которым мы познакомились в конторе «Твигга и Дэрсингема». Он был чисто умыт, старательно выбрит и причесан, двигался легко и быстро. Эти часы были для него лучшими за всю неделю. В его сердце пела Суббота. Он верил, что, если Великому суждено свершиться, оно свершится непременно в субботу. Трамваи, автобусы, магазины, кафе, театры, кино — сегодня все сияло в зачарованной мгле сумерек. Приключение — в шелковых чулках и туфельках на высоких каблуках — могло каждый миг встретиться ему на пути. Он направлялся к Вест-Энду: по субботам, в особенности в те субботы, когда платили жалованье, он презирал Кемден-Таун, Излингтон, Финсбери-парк, все эти маленькие оазисы сверкающих огней и увеселительных мест в пустыне Северного Лондона. Они имели свою прелесть, но когда у человека в кармане несколько лишних шиллингов, то для него Вест-Энд — гораздо более подходящее место. Вест-Энд предлагает вам настоящие удовольствия в великолепных ресторанах и кино. Те и другие входили в обычную субботнюю программу Тарджиса, когда у него водились деньги. Сначала — чай в одном из самых шикарных кафе, где можно было встретить множество девушек и представлялся случай «подцепить» какую-нибудь из них. Потом — посещение какого-нибудь большого кино Вест-Энда, где можно просидеть весь вечер в ожидании чудесной встречи, которая должна произойти с минуты на минуту. Такова была его программа и на сегодняшний вечер, хотя, впрочем, он всегда готов был изменить ее, если бы в кафе что-нибудь произошло, если бы он встретил там настоящую девушку и она пожелала бы развлекаться каким-нибудь иным способом.