В тот же час, когда он выходил из дому, сотни, тысячи девушек с напудренными вздернутыми носиками, влажными пунцовыми губами, пронзительными голосами и обтянутыми блестящим шелком икрами также выходили из домов (но, к его огорчению, почти все парами), чтобы выполнить точно такую же программу развлечений. Тарджису это было известно, — или, быть может, инстинкт охотника вел его туда, где было больше всего дичи. К счастью для него, он не представлял себе отчетливо эту дичь, иначе муки Тантала довели бы его до сумасшествия. Девушки были где-то близко, они легко сбегали по бесчисленным темным лестницам, щебетали и пересмеивались в автобусах и трамваях, направлялись все туда же, в тот небольшой участок города, куда ехал и он, даже в те же самые здания. Они будут так близко от него, что, проходя, будут задевать его. Тарджису было бы легче (и он очень хорошо это понимал), если бы и он тоже, как эти девушки, гулял не один. Но знакомых у него было очень мало, друзей не было совсем, и, кроме того, он при всех обстоятельствах предпочитал охотиться один, пробираться один через слепящие джунгли, наедине со своей жаждой и своей мечтой.
Автобус доставил его в Вест-Энд, и там, среди безумной пестроты огней, зелеными и малиновыми фонтанами разбивавших синюю мглу сумерек, он отыскал свое любимое кафе, которое в тот вечер тоже словно сошло с ума, стало настоящим Вавилоном. Белый дворец, пылавший десятком тысяч огней, высился над другими, более старыми зданиями, подобно цитадели. Да это и была цитадель, аванпост нового века, быть может, новой культуры, а быть может, и нового варварства. Под тонкой мраморной облицовкой скрывались сталь и бетон, точно так же как за беспечной, расточительной роскошью — миллионы пенсов, рассчитанные до последнего полупенса. Где-то в глубине, за тысячами огней, целыми акрами белых скатертей, рядами ошеломительно сверкающих чайников, за тысячью кельнерш, кассирш, распорядителей в черных фраках, темпераментных длинноволосых скрипачей, за сияющими многоцветными горами конфет и пирожных, за целыми котлами жаркого, вагонами мороженого, скрывалось несколько человек, умевших ловко использовать каждую дробную долю фартинга, знавших, сколько единиц электрической энергии расходуется на приготовление пудинга с мясом и пудинга с почками, сколько минут и секунд требуется кельнерше (рост пять футов четыре дюйма, здоровье среднее) на то, чтобы донести поднос определенного веса от кухонного лифта до столика в дальнем углу зала. Словом, в верхних этажах кипела горячая, шумная, обыденная жизнь, основанная на чувствах и ощущениях, а внизу шла незримая работа холодной науки. Таков был тот огромный ресторан, куда вошел Тарджис, привлеченный не одним только желанием подкрепиться, но и очарованием непривычной роскоши. Быть может, он инстинктивно знал, что люди, завоевавшие полмира, разграбившие целые королевства, никогда не видывали такой роскоши. Этот дворец был воздвигнут для него.
Он был воздвигнут и для множества других людей, и все они сегодня, как обычно, собрались здесь. В залах стоял туман от человеческого дыхания. Мраморный вестибюль был буквально завален ошеломляющими грудами конфет и пирожных всех сортов, кишел людьми, точно какой-нибудь вокзал. Грязь улиц, мрак и сырость, все прелести лондонского ноября здесь сразу забывались, оставались где-то позади. В зале стояла благодатная тропическая жара, атмосфера кондитерской в разгаре лета. Как всегда, возбужденный всем, что он здесь видел, звуками, запахами, Тарджис, презрев услуги лифта, поднялся по широкой лестнице на свой любимый этаж, где оркестр под управлением молодого скрипача, еврея с беспокойными блестящими глазами и пристрастием к тремоло, притягивал как магнит тысячи девушек. Лакей распахнул перед Тарджисом дверь. Изнутри, как сюрприз из разорвавшейся сахарной бомбы, посыпалось звяканье чашек, визгливая болтовня напудренных красногубых девиц и сладострастные вопли струн, рассекавшие золотистый, пропитанный духами воздух. Когда Тарджис, немного ошеломленный, остановился на пороге, к нему, кланяясь, подошел человек с елейно-серьезным выражением лица, старше его и одетый так элегантно, как и не мечтал одеться Тарджис. Человек этот почтительно пробормотал: