Поезд, в котором ехал счастливец, еще громыхал на экране, когда Тарджис, уже сильно заинтересованный дальнейшей судьбой героя, услышал голос, сказавший «извините», и смутно различил в темноте фигуру женщины, которая пыталась пройти мимо него.
— Пожалуйста, — отозвался он любезно, убирая ноги, чтобы пропустить ее.
Она села на место слева, где сидел раньше мужчина с вонючей трубкой, который, должно быть, незаметно вышел по другому проходу. Новая соседка все еще была только смутным силуэтом, но Тарджис уже предчувствовал, что она молода и хороша собой.
— Простите, — шепнула она снова. — Что, это и есть знаменитая новая картина?
— Да, она самая, — ответил он с готовностью.
— Давно началась?
— Нет, не так давно. Пожалуй, и половины еще не прошло, — сказал он, стараясь говорить с нею тоном старого приятеля. — Я уверен, что самое интересное впереди.
— Хорошо, если вы окажетесь правы, — отозвалась она, устраиваясь поудобнее на слишком узком стуле, и затем сосредоточила все свое внимание на экране.
Слабый и нежный аромат духов дошел до Тарджиса. Его чувства не ждали больше других доказательств. Они немедленно сигнализировали воображению, а воображение тотчас поспешило наделить неясно видную в темноте соседку всеми прелестями Лулу Кастелляр (которой в этот момент не было на экране — там на молодого изобретателя, приехавшего в Нью-Йорк, лаяли три грузных американца). Тарджис следил за всем происходившим, но он больше не был поглощен им. Он жил напряженной жизнью в крошечном темном пространстве между ним и незнакомкой. Инстинктивно придвинулся ближе. Их локти соприкоснулись, и даже это мгновенное, беглое прикосновение привело его в дрожь. Несколько минут спустя его левая нога коснулась чего-то упругого и вместе мягкого, — чужой ноги, чудесно округлой женской ноги, и она не отодвинулась. Это, как и первое прикосновение, могло быть нечаянным, но Тарджиса оно наэлектризовало. А потом случилось так, что его рука, свисавшая с колена, коснулась руки соседки, и, когда он вторично умышленно дотронулся до этой руки, соседка не отдернула ее. Руки сошлись, стиснули одна другую. Пальцы их переплелись, между ними шел безмолвный разговор в темноте. Тарджис теперь наблюдал грациозные ужимки Лулу Кастелляр рассеянно и снисходительно. Призрачная жизнь на экране была ничто в сравнении с настоящей трепетной жизнью — этой близостью в жаркой тьме, этими легкими пожатиями, переносившими его в какой-то новый, волшебный мир. Он не делал попыток заговорить с незнакомкой. Это — потом. Он молчал, почти не глядя в ее сторону, боясь спугнуть очарование.
Когда фильм окончился, экран исчез за занавесом и темнота наверху сменилась каким-то подобием золотисто-бурого рассвета, они отодвинулись друг от друга, и Тарджис не успел даже мельком увидеть лицо соседки. Множество людей вышло, такое же множество вошло, но их никто не беспокоил. Потом занавес опять раздвинулся, золотистые сумерки снова сгустились в мрак, и программа продолжалась. Но будет ли иметь продолжение то, что происходило не на экране, а в углу балкона и несравненно больше волновало его? В наступившей вновь темноте сердце Тарджиса забилось сильнее. Он опять прижался к соседке. Она не отодвинулась. И опять рука стиснула руку, теперь ладонь была, пожалуй, немного липкой, но все же ощущение было восхитительное. Уже много месяцев Тарджис не чувствовал себя таким счастливым, как в этот вечер.